— Вы не дюже того, папаша, а то загутарите со своим правом голоса туда, где у Белого моря грызут черные сухари.
Голоса вместе с колесным стуком отдалились несколько, описывая вместе с дорогой дугу от просеки, затем вновь приблизились к ней.
— Тпру! — раздалось совсем близко за кустарниковой порослью. — Бери пилу.
— Да тут вроде и пилить нечего, — возразил тот, кому было предложено взять пилу.
— Найдем чего. Не возвращаться же домой порожняком. Зря я ее, что ль, прихватил в дорогу?
— Лучше бы в Орешкин лес заехать.
— Поди сунься. Там уже шлагбаум поставили с замком. Раньше было помещичье — не тронь, ноне народное — знов не подходи, будь она проклята такая слободная жизня. Пошли, нечего времю терять.
В кустарнике зашмурыгало, и вскоре на просеку вышли двое мужчин: один старый, другой — молодой. Старый первым подошел к ближайшему столбу, похлопал ладонью по его свежеоструганному телу.
— Знатные будут дровишки для арачишки, — засмеялся он и поплевал на ладони. — Ну–ка, давай, Петя, с богом.
Названный Петей ухмыльнулся, покачал головой и протянул старику конец двуручной пилы, сам заходя по другую сторону столба.
— Можа, не следовало, папаша? — выразил он опасение.
— Давай, давай, — подбодрил молодого старый.
«Вжик! Вжик!» — зазвенела пила, вгрызаясь в податливое дерево.
— Эй, что вы делаете! — закричал Казбек вне себя от возмущения.
Незнакомцы, словно оглушенные взрывом, выпрямились, повернули головы на окрик.
— Гля, кукуш на столбе сидит! — ткнул пальцем в направлении монтера молодой мужчина. — Чего он тама делает?
— Пойдем поглядим, — отозвался старый, выдергивая из прореза пилу.
— Да ну его к черту, батя, пойдем отсюда пока не поздно, — прошептал молодой, с тревогой оглядываясь по сторонам.
— Не боись, сынок, пущай они нас боятся, — проворчал в ответ старый, направляясь к соседнему, с человеком наверху столбу. — Ты чего тама делаешь? — задрал он бороду, подойдя к его подножию.
— Провожу электричество, — свесил вниз голову Казбек, — а вот вы зачем хотели столб спилить?
— Мы–то? — переглянулись незнакомцы. — Думали, что сухостоина, ну и решили на дровишки.
— За такие дровишки под трибунал пойдете. Не видите, на нем — изоляторы.
— А мы думали — шишки, — осклабился молодой.
— Вот доложу председателю коммуны, так будут вам шишки, — пригрозил Казбек.
— А ты нас не дюже пужай, — прищурился старый, вглядываясь в сердитое лицо юного монтера. — Рожа твоя мне, кубыть, знакома. Это не тебя, поганца, подвозил я по весне в Стодерева?
Теперь и Казбек узнал в старике того самого казака, что подобрал его пешего на пути к станице: заросшее бородой красное лицо с носом–картофелиной и пронзительно блестящими глазами под буреломными бровями.
— Подвез — спасибо, — усмехнулся Казбек, продолжая крутить плоскогубцами упругое железо. — Как говорят у нас на хуторе: «В царской повозке, а сидеть жестко».
— Стало быть, и в самом деле — тебя, — проговорил старик задумчиво и оперся дремучей бородой на гнущуюся дугой пилу. — Крутишь, значица?
— Кручу, как видите.
— Ну, крути, крути, чтоб тебя самого скрутило в три погибели. Ты бы слез на минутку.
— Зачем?
— Погутарить надо.
— Некогда. Пусть с вами говорит начальник милиции.
— Не слезешь?
— Нет.
— Ну, в таком разе мы тебя вместе с сухостоиной энтой — на дровишки. Давай, Петя…
Молодой замялся:
— Может, не надо, папаша.
— Чего не надо?! Чего не надо?! — вытаращил глаза папаша. — Держи пилу! Вам бы только за бабьей юбкой отсиживаться да готовое жрать.
Молодой послушно взялся за протянутую ручку. «Жрать! Жрать!», — обрадовалась пила, вгрызаясь в очередную жертву и сплевывая налево и направо желтые опилки. «Конец!» — промелькнуло в сознании Казбека страшное слово.
—Эй! Что вы делаете? — крикнул он. В ответ ему — только звук пилы.
Что же делать? Звать на помощь? Но кого? Дед Хархаль — туговат на ухо, а коммунары в полуверсте отсюда — разве услышат? Прежде всего надо освободить от когтей ноги, тогда при падении можно будет попытаться встретить землю ногами.
Казбек поочередно вынул ступни из креплений, отстегнул страховочный пояс, замирая от страха, приготовился к прыжку. Пила отвратительно «вжикала», столб дрожал в противном ознобе, Казбек сидел на нем ни живой ни мертвый. «Сейчас! Вот сейчас перепилят» — и все будет кончено: не будет ни солнца, ни неба, ни Дорьки».
И тут произошло чудо! Пила смолкла, и к Казбеку донесся знакомый, нет, не знакомый — родной голос:
— Что же вы делаете, сволочи?!
Казбек посмотрел вниз: Дорька, вцепившись голыми руками в зубья пилы, тянула ее прочь от столба; платок свалился ей на плечи, косы расплелись, глаза — две молнии.
— Отчепись, гада! — зарычал старик, хватая отчаянную девку за косу и стараясь оттащить ее в сторону.
— Душегубы! Бандиты! — продолжала кричать Дорька и вдруг замолчала, прижав окровавленные ладони к губам в крайнем изумлении. — Зять Петро? — произнесла она упавшим голосом. — И ты, сват? Ой, что же это такое? Как же вам не стыдно?
