Кузьма промолчал. Опустив рубаху, принял прежнюю стойку.
— Золото требовали, — ответила за него мать. — Писарь наш прежний, осетин, револьвертом грозился. И Аким дюже лютовал, чтоб его на том свете так мордовали черти. Меня вон тоже уложил в постелю…
У Ольги на лице выражение сострадания сменилось выражением крайнего изумления.
— Золото? — проговорила она так, словно стараясь что–то припомнить, и снова повернулась к мужу, — Микал, говоришь, выспрашивал?
— Ага, он, — кивнул лохматой головой Кузьма.
— И ты не отдал ему это золото?
Кузьма уставился глазами–подснежниками в затоптанный пол.
— Нет у меня никакого золота, — сказал он отрывисто. — Как перед богом… нету, нету.
— Перед людьми ишо куда ни шло, а вот перед богом — не стоило бы, — задумчиво проговорила Ольга, вспомнив шелестящий звон пересыпаемых из руки в руку на подловке червонцев и поражаясь в душе человеческой стойкости, порождаемой страхом потерять их. Вытерпеть такую жестокую пытку из–за золотых кружочков, которые ему никогда не пригодятся в жизни! Ай да Кузьма! Его поведение можно было бы назвать геройством, будь оно освящено какой–нибудь большой общечеловеческой идеей.
— А почему бандиты решили, что у вас есть золото? — спросил Кувалин, обращаясь к Ольге. Та пожала плечами, по–прежнему прижимая к груди сына.
— Спросите у них, — ответила с вызовом. — Поймайте и поинтересуйтеся.
— Придет время — поймаем, — насупился начальник милиции, почувствовав в ее словах насмешку, — а сейчас мы у вас спрашиваем.
— Можа, и пытать зачнете? — у Ольги нервно запрыгали крылья носа. — Бандиты — Кузю с мамкой, а вы — меня. Горячим шонполом. Ложиться, что ль, в постелю, Степан Андреич? — взглянула она с насмешливой дерзостью на начальника ОГПУ.
Степан покраснел от прозвучавшей в словах Ольги двусмысленности.
— Не надо утрировать, — сказал он, злясь на свою беспомощность перед этой острой на язык женщиной.
— Чего? — не поняла та. — Вы уж с нами, Степан Андреич, гутарьте по–нашему, по–деревенскому.
— Искажать, говорю, не надо факты, — пояснил Степан. — Мы должны с вами, Ольга Степановна, разобраться в этом деле и…
— Кажись, давно уже разобрались, — перебила его Ольга, спуская с рук на пол сынишку и выпрямляясь перед своим бывшим командиром сотни. «Ну чем не хороша? Какого рожна тебе еще надо?» — пришли ему тотчас на память сказанные ею слова на терском берегу летом семнадцатого года. Да что же это делает с ним его распроклятая судьба? Неужели ему на роду написано всю жизнь метаться между этими двумя красивыми бабами? Какую же из них он любит больше? Он перевел взгляд с матери на ее сына, и сердце защемило у него, словно сжатое тисками. Нет, не на Кузьму Вырву похож этот сероглазый лобастый малыш.
— Сколько ему лет? — спросил деревянным голосом, показывая взглядом на держащегося за материнскую руку Андрейку.
— Не надейся, не твой, — прошептала Ольга одними губами, чтоб не услышали посторонние, и отвернулась в сторону, то ли скрывая злорадный блеск в глазах, то ли слезы.
Казбек торопился. Нужно успеть с пуском байдачной электростанции к уборке зерновых. Спасибо земляку Осе Адееву: привез на своей трехтонке из Моздока проволоку для электролинии. Осталось натянуть эту проволоку на столбы, и тогда «лампочка Ильича» в коммуне — это уже не мечта, а действительность.
Юный монтер поудобнее закрепился «когтями» на свежеоструганном столбе и стал прикручивать к изолятору висящую мотком на плече проволоку. На душе было весело. Весело оттого, что, во–первых, работа по электрификации коммуны подходит к концу, а во–вторых, Дорька с той памятной ночи, когда бандиты напали на коммуну, заметно подобрела к нему, стала чаще наведываться на «ГЭС», как в шутку окрестил байдачную мельницу Оса, и даже позволила «поделить ночь» в хате бабки Горбачихи. И правильно сделала, что пришла на ночовку, а то кто знает, как бы обошлись с ней бандиты, застав юную коммунарку спящей на полатях в родном доме. Сам же Казбек лежал всю ночь с ней, затаив дыхание и боясь пошевельнуться. И когда за окном прогремели выстрелы, он даже обрадовался: пришел конец его мучениям.
Что–то она сегодня долго не идет. Может быть, у нее занятия в ликбезе? Казбек улыбнулся, вспомнив, как возмущался Сухин на уроке грамматики. «Нет, ты мне скажи, — приступал он чуть не с кулаками к Дорьке, назначенной в ликбез учительницей, — почему какой–то «мошенник» пишется с двумя «н», а «плотник» — с одним? За что такая обида трудовому человеку?»
На дороге со стороны речной переправы послышалось тележное тарахтенье. Оно все ближе, ближе.
— Глядите–ка, папаша, а они уже на столбы проводов навешали, — донесся к Казбеку удивленный голос одного из едущих.
— Повесить бы на этих столбах их самих, — отозвался недовольно тот, кого назвали папашей. — На собственной мельнице приходится рожь молоть за плату.
— Тишша вы, а то услышит кто, не дай бог.
— Леший, что лича? Ну и пущай слышит. Что я, лишенный права голоса? Что хочу, то и гутарю — на то она и есть Советская власть.
