— Сам ты жулик! — вскочил на ноги и Недомерок, маленький, взъерошенный, как воробей. — Араку в одиночку пил, когда все спали, — я видел.
— Ворюга! — взревел Аким, хватая Недомерка за грудки.
— Сам бандит! — ответил на той же ноте Недомерок, пытаясь вырвать из жилистых Акимовых рук борт своего грязнобелого бешмета.
Драка казалась неизбежной. Даже атаман не в силах был призвать своих подчиненных к порядку. Но тут поднялся во весь свой богатырский рост Паша. Он легко разъединил две сцепившиеся стороны, оттеснив меньшую из них за свою широкую спину, а другой сказав укоряюще:
— Ну чего ты, Аким, разошелся? Пуговица ить с рубахи, — яишня с нее, ей–богу, не стала хуже, — и он погладил ладонью свой живот.
— Тебе хучь дерьма наложи в чирик, — проворчал в ответ Аким, отходя в сторону и вынимая дрожащими пальцами из кармана кисет, — он побаивался–таки Пашиных, величиной с хорошую дыню кулаков.
Петр тоже поднялся на ноги — пора домой. Он взглянул на небо: солнце находилось у самого его края, едва не соприкасаясь с разомлевшей за день под его горячими лучами степью, напоминая собой яичный желток, прикипевший к опрокинутой сковородке. «А вон и пуговица», — ухмыльнулся Петр, увидев над ним круглое белое облачко. Казалось, солнце хватается за него лучами, чтобы не свалиться за край земли.
Банда нагрянула в станицу в полночь. Точнее, не нагрянула, а вползла змеей, — без стрельбы и гиканья, не нарушая до поры до времени безмятежного сна уставших за день жителей. Голова змеи — атаман бок о бок с Акимом, хвост — Микал с Недомерком.
— Боже мой! — прошептал Недомерок с восторженной грустью под цокот копыт движущейся шагом кавалькады, — до чего ж хорошо в родной станице! Ты погляди, Миколай Тимофеич, как красиво кругом: месяц–то будто рупь серебряный решкой книзу, и хаты белые, аж глядеть больно.
И правда, хороша лунная летняя ночь! Микал, оторвавшись от своих постоянных дум, вгляделся в окружающую природу. Все вокруг залито голубоватым светом: деревья, хаты, придорожный бурьян, принимающий от игры света и теней фантастические размеры и формы. Едва слышно шелестят на легком ветру тополиные листья, они тоже превращены волшебным светом луны в серебряные монеты. В такую ночь только любимую обнимать где–нибудь вот под таким же деревом, а не красться к чужому изголовью с ножом в руке. Вспомнив любимую, Микал снова предался своим невеселым мыслям. Как жить дальше без Млау? Зачем эти благоухающие жасмином и розами лунные ночи, если нет рядом той, ради которой с риском для жизни вернулся в родные края? Ах, как жалко утерянных драгоценностей! Забрали чекисты во время обыска после той злополучной ночи, когда он вынужден был бежать из собственного дома. Будь у него деньги, не стал бы Микал засиживаться у этих отщепенцев, притворяющихся борцами против Советской власти, уехал бы с Млау куда–нибудь в Закавказье или Крым. Нужно во что бы то ни стало достать денег. Но где? У Гапо их нет. Друг бы выручил, но он сам живет сейчас на скромное советское жалование. Попросить у отца? Старый Тимош скорее повесится, чем расстанется с накопленными червонцами.
На улице — ни души. Лишь перебежит в несколько скачков через дорогу и скроется за плетнем кошка да затрепыхается в ветвях осокоря напуганная конским топотом птица. Лениво побрехивают во дворах сонные собаки.
Вот и Большая улица, а в ее конце — станичная площадь с казачьим правлением слева и церковью справа. У Микала при виде помещения, в котором он служил писарем, невольно защемило в груди. Вспомнилась Ольга с ее горячими поцелуями под атаманским стогом и сам атаман, напоровшийся в тот недобрый для него час на Микалов кинжал. Взглянул на стоящий наискосок от правления дом Вырвы — у него прикрыты веки–ставни на глазах–окнах то ли от лунного нестерпимого сияния, то ли от нежелания смотреть на бандитов, которые в это время растерянно топтались своими конями у общественной коновязи: где же обещанная Петром Ежовым автомашина?
— Он, гад, что, изгаляется над нами? — перешел с шепота едва не на крик предводитель банды, имея в виду горе–осведомителя. — Где ж автомобиль, качай его душу? А ну, Ваня, сделай побудку невдашовской ведьме.
— Петро, кажись, просил не трогать евоную тещу, — подсказал атаману Паша.
— Для кого — теща, а для нас — коммунарская жена. Давай буди. А ты, Аким, сходи погутарь с женсоветчицей. Покажи этой красной стерве, как на наших людей в гепеу докладать.
— Давай лучше я поговорю, — подъехал к атаману Микал.
— А справишься? — усмехнулся Котов. — Она баба здоровая.
— Я в помощь Ефима возьму, — в тон атаману ответил Микал, направляя своего коня к Ольгиному дому. За ним следом поскакал Недомерок.
— Стучи, — приказал Микал, спешиваясь перед знакомыми с давних пор цинковыми воротами. Недомерок забухал в них прикладом карабина. На стук вышла из дома Гавриловна и предложила нетерпеливому пришельцу постучать в ворота собственным лбом.
