Мухин наморщил лоб, напрягая мозг в поисках выхода из создавшегося юридического осложнения. Тоска его испарилась без остатка. Плоское лицо порозовело, круглые ноздри чувственно задвигались, словно приняли в себя добрую дозу кокаина.
— Изложишь устно, — сказал он решительно. — Та–к… Председателем суда буду я, главным обвинителем — Гриша Барсук, — ткнул пальцем в здоровенного, как он сам, дядю, глупо ухмыляющегося в предвкушении очередного розыгрыша. Да и все остальные узники с неподдельным интересом следили за ходом подготовки к «пересмотру судебного дела».
— Ты, дед, — обратился Мухин к пожилому косоглазому арестанту, — за что сидишь?
— За взятку, — не стал скрывать сути своего преступления косоглазый.
— Хорошо, будешь адвокатом. А ты, лысый, что натворил? — повернулся Мухин к соседу по нарам.
Лысый махнул обезьяньей рукой, сморщил в гримасе отчаяние такое же обезьянье лицо.
— Обвинили в ложном доносе на ответственного партийного работника. А я как перед богом…
— Подробностей не требуется, — перебил его Мухин. — Будешь свидетелем.
Не прошло и десяти минут, как все роли были распределены, и спектакль–импровизация начался под одобрительный смешок остальной лишенной артистического дарования арестантской братии.
— Подсудимый, встаньте! — без тени улыбки на лице обратился «судья» к сидящему у стены на разостланном архалуке новичку, сам располагаясь на нарах между двумя «народными заседателями», внешний облик которых привел бы в трепет кого угодно при встрече с ними в другом месте и при других обстоятельствах. — Ваша фамилия, имя, отчество?
«Подсудимый» поднялся, потупил голову.
— Шкамарда Иван Васильевич, — представился он составу «суда», стараясь как можно скорей войти в роль на потеху участникам дарового представления и его зрителям.
— Вы обвиняетесь, гражданин Шкамарда, в соответствии со статьей…
«Судебный процесс» потек по проложенному веками руслу в соответствии с формой и нормами, предписанными юриспруденцией. Допрашивались свидетели, выслушивались речи «главного обвинителя и защитника». Особенно понравилась присутствующим речь прокурора.
— Товарищи судьи! — вывернул красные от злоупотребления наркотиками глаза Гриша Барсук на чинно восседающий на нарах судейский триумвират, вспоминая, по всей видимости, собственный процесс. — Мне тошно от мысли, что между нами отираются вот такие неуклюжие, я бы сказал, необразованные ширмачи, бросающие зловещую тень на всю фартовую кодлу.
— Я прошу главного обвинителя не увлекаться блатным жаргоном, — бросил реплику «адвокат».
Прокурор смерил защитника презрительным взглядом и продолжал обвинительную речь, подделываясь насколько мог под тон настоящих прокуроров.
— Ведь что он делает, этот сявка, место которому не в тюрьме, а в колонии для малолетних. Он залезает пижону не в скулован, простите, — внутренний карман, где, как вы знаете, находится кожа, то есть, говоря научным языком, бумажник, — а в чердак, — он хлопнул ладонью по своему верхнему наружному карману, — за какими–то дешевыми котлами, то есть, извиняюсь, за бочатами.
— Товарищи судьи, прокурор опять злоупотребляет жаргоном, — вновь выкрикнул адвокат. — Не все ведь знают, что такое бочата.
— А ты хотел, чтоб я их назвал стукалами? — сорвался с торжественно–официального тона прокурор.
— Часами, милейший, часами, — возразил защитник. — Притом, я не считаю эту вещь дешевкой, не оправдывающей соответствующего риска при ее добыче, что само по себе является смягчающим обстоятельством для определения наказания моему подзащитному.
Однако главный обвинитель не клюнул на удочку оппонента и предложил суду в конце своей речи дать обвиняемому «на всю железку».
Очень выразительно и трогательно говорил после прокурора защитник, упирая главным образом на гуманность советского правосудия, а так же на молодость и неопытность подсудимого и уверяя суд, что со временем из него может получиться не только отменный карманник, но и вор–домушник и даже громила. Подсудимый едва не плакал, заверяя в последнем слове граждан судей, что он оправдает их надежды и чаяния, после чего последние отошли к стоящей у двери параше посовещаться перед вынесением приговора.
— Встать, суд идет! — объявил арестант, исполняющий роль судебного секретаря.
Все находящиеся в камере встали.
— Именем… — судья прочитал по памяти приговор, закончив его леденящими кровь словами: — …приговаривается к высшей мере социальной защиты — расстрелу!
Стоящий сбоку «милиционер» нагнулся и рванул на себя архалук, на котором стоял приговоренный к смертной казни. Потеряв равновесие, тот согласно третьему закону механики врезался затылком в кирпичную стену и свалился мешком на пол.
Очнулся Шкамарда на нарах. Кто–то брызгал ему в лицо водой и ворчал несердито:
— До чего же мелкий народ пошел нынче: пальцем тронешь, а он — в обморок. Ну, ну, давай моргай гляделками. Вот так. Молодец! Дыши глубже.
— Иди ты… — Шкамарда оттолкнул похлопывающую его по щеке ручищу, привстав, ухватился за полыхающий огнем затылок: ох, какая адская боль!
Мухин не обиделся. Он даже засмеялся, услышав брань — живой, значит.
