Степан, забыв про духоту, как и прежде, всецело отдался во власть этого грудного, проникающего в самую душу голоса. В нем, этом голосе, ни крикливости, ни каких бы то ни было ораторских эффектов, но не слушать его было нельзя и нельзя было ему не верить. Казалось, никогда еще Мироныч не говорил с такой неотразимой силой убеждения, с такой глубокой любовью к людям, с верой в их добрые начала. Настороженная, как взведенный курок, тишина повисла в насквозь прокуренном зале кинопаласа, тускло освещаемом двумя керосиновыми лампами, стоящими на столе президиума. Слышно было, как взволнованно дышали делегаты.
А Киров, не повышая голоса, говорил... о гражданской войне, уже фактически поделившей Россию на два враждебных лагеря, о первом декрете Советской власти, стержнем которого является слово «мир», о стекающихся со всех сторон на Кавказ силах черной контрреволюции.
— Думаете, с добром пожаловали на Терек графы Шереметьевы и князья Голицыны? — прошелся Киров взглядом по первым рядам делегатов — представителям терского казачества, и Степану бросилось в глаза, как Бичерахов качнулся в сторону, словно намереваясь спрятаться от пытливого взгляда большевистского оратора. «Криворотая лиса, — с неприязнью подумал он о бывшем корниловце, — чует, подлая, чье мясо съела». Невольно пришла на ум встреча с ним в салон-вагоне на станции под Петроградом. Степан перевел взгляд с Бичерахова на сидящего в президиуме по соседству с Буачидзе Рымаря. Нет, не этот, похожий на чеченца казачий полковник, главная фигура в контрреволюционном заговоре. Слишком горяч и прямолинеен. Он вернулся взглядом к Бичерахову. Вот кто ведет игру вместе с укрывшимися от революции в Черноярской князьями. Вот от кого исходит иезуитская мысль покончить из–за угла с большевистскими лидерами. Мироныч ничего не знает о готовящемся покушении. И не узнает до конца съезда. Пусть работает спокойно, насколько это возможно в такой нервозной обстановке. У дверей «Паласа» утроены охрана и патрули, в кинобудке начеку Кокошвили с красногвардейцами.
— Эти стервятники за тысячи верст чуют запах крови, льющейся уже по их вине на берегах Сунжи и Терека, — продолжал Киров. — Они слетаются сюда на свой зловещий пир, который готовят, пытаясь ввергнуть народы Терека в братоубийственную войну.
Делегаты, затаив дыхание, следили за его мыслью. Полковник Рымарь, чувствуя свое поражение, нервно шевелил пальцами. В это время из фойе отворилась дверь, и в зал, шатаясь, ввалился казак в разорванной черкеске и с замотанной окровавленным бинтом головой.
— Братцы! — обвел он участников съезда взглядом безумно вытаращенных глаз. — Сидите, значица, братцы, а нас нехай тама бьют?
Тишина взорвалась, словно курок сорвался с боевого взвода.
— Гля, што сделали зверюги с православным человеком!!! А нас тутока баюкают, неначе грудных дитев.
— Докель нам терпеть такую злодейству!
Председательствующий взмахнул колокольчиком:
— Граждане делегаты, прошу соблюдать порядок! Ты откуда, служба? — обратился он к окровавленному незнакомцу.
— С Воронцовской станицы, — облизал пересохшие губы казак. — Обозом шли к Гудермесу, на нас наскочили — всех порубали вчистую, один я уцелемши...
Зал продолжал гудеть в порыве негодования:
— Довольно разговоров! Айда в поход!
«Поднесла тебя нелегкая, — попенял мысленно пострадавшему казаку Степан и с надеждой взглянул на Кирова: ну, говори что–нибудь, чего молчишь?
И тут сквозь гул воинственных настроений прорвался из задних рядов партера насмешливый голос: — А как ты попал в Воронцовскую, Ефим?
Степан обернулся: да это же стодеревский богомаз Тихон Евсеевич. Поднявшись с места, он глядит на забинтованного вестника и язвительно улыбается.
— Что ж ты молчишь? — продолжал задавать вопросы Тихон Евсеевич. — Или корова язык отжевала или скакал ты сюда не на маштаке, а на мерине?
— Какой еще мерин? — зло крикнул сидящий рядом с Бичераховым офицер. — Что вы тут балясы разводите?
— Он знает, о каком мерине речь идет, — ответил Тихон Евсеевич все так же невозмутимо-насмешливо. — Не ожидал я от тебя, Ефим, таких фокусов. Кто это тебя надоумил так вырядиться?
— Ну чего привязался? — огрызнулся названный Ефимом. — Я тебя знать не знаю и ведать не ведаю.
— Зато я тебя знаю хорошо, — посерьезнел голосом Тихон Евсеевич и обвел делегатов торжествующим взглядом. — Это, граждане, стодеревский житель Ефим Дорожкин. Я его утром в духане Гургена видел.
— Так это он, стало быть, от чихиря шатается? — крикнул кто–то и закатился хохотом. — Ой мать моя! А я думал, он от раны ослабевши...
В зале — оживление, свист.
Тут только и Степан узнал в пришельце Недомерка, так вдохновенно рассказывавшего на сходе в Стодеревской про то, как его избавил от неминучей смерти на германском фронте Микал Хестанов. «Не случайно, значит, я видел их вместе возле Казачьего совета», — подумал Степан и снова посмотрел на Кирова.
