— Чуток не затопли с энтой чертовой пушкой на Дурном переезде, — закончила она свой рассказ, а Данел сочувственно поцокал языком: что правда то правда — гиблое место.
— Наша хозяйка, — обратился он к жене, — открой ворота и распряги лошадей нашего дорогого гостя. Да разбуди Млау, пусть сбегает к Кельцаевым... Ведь не каждый день посещают нас такие радости.
Но Ольга протестующе замахала руками:
— Нет, нет, дядя Данила, не надо распрягать моих коней. Мы сейчас отправимся дальше, покель сюда наши казачишки не наехали. А тебя попрошу вот об чем: возьми к себе на время одного человека. Ранило его в ногу на Дурном переезде. Возьмешь?
— Пусть я не буду сыном своего отца, если откажу в твоей просьбе, дочка. Где он, твой раненый?
— На телеге лежит.
— Воллаги! — воскликнул Данел. — Человек на улице истекает кровью, а мы тут носим решетом воду.
— Я его перевязала дорогой.
— Все равно. Скорей несите его в уазагдон, да постелите ему постель помягче.
С этими, словами Данел первым вышел из помещения, за ним — все остальные, кроме хозяйки. На дворе — тусклый свет луны. Она висит над крышей Бимбола Бицаева, похожая на давно не чищеный медный таз, в котором Даки варит варенье. У ворот стоит подвода, к ней действительно прицеплена пушка. И как только эта бесстрашная казачка нашла дорогу к их хутору?
— Ведите его в хату, — прошептала она, подойдя вместе с Данелом к телеге.
Ей тоже ответили шепотом. Затем двое мужчин приподняли над телегой раненого и, осторожно опустив на землю, повели его через двор к кунацкой комнате. Он как подбитый журавль запрыгал на одной ноге. Другая нога белела в ночной темноте березовым чурбаком.
— Уа! — встретила его на пороге Даки, перешедшая в кунацкую из хадзара со светильником в руках. — Да он же еще совсем мальчишка!
Степан очнулся: голова разламывается от боли, а тело — словно побито палками. Открыл глаза: в безоблачном небе кружит орел. Вид этой хищной птицы невольно вызвал в памяти слова популярной фронтовой песни: «Черный ворон, черный ворон, что ты вьешься надо мной? Иль добычу свою чуешь? Черный ворон, я не твой».
— Не твой, — произнес вслух Степан, с трудом приподнимаясь над кустиками чахлой полыни, и... отшатнулся в ужасе: в шаге от него торчала из полыни змеиная голова. Она смотрела на человека блестящими бусинками немигающих бесстрастных глаз, словно раздумывая: укусить или воздержаться? У Степана омертвело все внутри. Невольная дрожь омерзения и животного страха прошлась у него по спине.
— Не надо.. — прошептал он, не в силах двинуться с места, — Уходи, милая.
Змея еще круче изогнула упругое тело, приготовившись к отражению возможной атаки, но, убедившись, что противник не стремится нападать, презрительно прошипела, словно прошептала, какое–то ругательство, и бесшумно скрылась в иссушенной солнцем траве.
— Ффу... какая мерзость! — облегченно вздохнул человек и взялся руками за голову, она была покрыта коркой засохшей крови. Интересно, чем его так ударило, пулей или осколком? Он стал припоминать события дня. Бой с мятежниками возле казармы, потом отступление по Садовой улице к болоту и затем по нему — мимо Ильинского кладбища к Дурному переезду. Ага, возле кладбищенского дуба их накрыло вражеским снарядом. А как же он попал сюда, в эту степную балку, поросшую верблюжьей колючкой и полынью? Постой, постой! Кажется, начинает проясняться в сознании. Его положили в телегу и долго везли по ухабистой дороге. Рядом шлепали по грязи отступающие красногвардейцы, а вслед им неслась безумолчная ружейная стрельба. А что же было потом? Степан огляделся. Вокруг насколько хватало глаз расстилалась во все стороны покрытая кустистыми бурунами-барханами серовато-желтая степь и над нею висело готовое скатиться за горизонт огромное солнце. Как он здесь очутился? И где его товарищи-красногвардейцы? Неужели они его бросили? Степан внимательно осмотрел землю, на ней не видно ничьих следов, кроме его собственных — вон отпечатались на беловатом от высохшей соли суглинке. Они спускаются в балку зигзагом, словно человек, их оставивший, был вдребезги пьян. Так, значит, он сам сюда забрался? Но почему он этого не помнит? Воды бы выпить. Степан облизал пересохшие губы и снова ткнулся лбом в горьковатую полынную поросль. Что же делать? Вокруг ни души. Только орлы в небе да суслики на барханах. Вытягивают кверху любопытные мордочки и изумленно посвистывают: мол, такого большого и беспомощного суслика отродясь видеть не приходилось. Надо вставать и идти. Идти во что бы то ни стало, пока не наступила ночь. Может быть, удастся набрести на своих или хотя бы на овечью кошару. Степан с трудом поднялся на дрожащие ноги, шатаясь из стороны в сторону, побрел по слежавшейся годами супеси вслед за прыгающим по барханам солнцем. «Черный ворон, я не твой», — время от времени подбадривал он себя словами песни.
