Устя собирала огурцы на грядке, когда ее кто–то окликнул из–за калашниковского плетня.
— Чего тебе? — разогнула она занемевшую спину, увидев между плетневыми кольями лохматую голову своего юного соседа.
— Подь сюда, что я тебе скажу, — поманил ее Трофим пальцем.
Устя подошла.
— Ну что скажешь нового? — спросила нетерпеливо, надеясь услышать что–нибудь о вчерашнем осетине, передавшем ей записку через Трофима во время казачьего схода и так ловко плясавшем с ней «Наурскую» потом возле хаты бабки Горбачихи.
— Казаки заарестовали твоего осетина вместе с богомазом и автомобилем. В тюгулевке сидят, сам видел.
Хорошо, что у казачки лицо закутано до самых глаз платком, а то было бы заметно, как оно у нее побледнело.
— За что ж... их... посадили? — спросила она, запинаясь на каждом слове.
— Кто-зна... — покривился Трофим. — Петька Ежов говорит, что из Моздоку нарочный прибег с приказом насчет большевиков, чтоб кончать их, стал быть... Ну, я побег... махры им отнесу, а то дядька Тихон говорит, у него уши без курева пухнут.
Трофим скрылся в бурьяне, а ошеломленная страшной новостью Устя поспешила к своей хате. «К Сюрке надо быстрей, — думала она на бегу, путаясь и спотыкаясь в картофельной ботве. — Осипа арестовали! Того самого улыбчивого осетина, которого они с отцом везли в госпиталь с вокзала и который обещался приехать свататься к ней в Стодеревскую. А что если его и в самом деле хотят убить!»
— Хока [64] за тобой гналась, не наче? — повернулась от печи удивленная мать.
Устя не ответила. Подбежав к печи, схватила свисавший с дежи полушалок, кое–как повязала его на своей голове и бросилась к выходу.
— Тю на нее! — выпучила глаза мать. — Куды это тебя лихоман понес?
— Я... к Мотьке Ивановой... за вязальным крючком, — пробормотала Устя и выпорхнула за порог.
Если бы она обладала способностью читать чужие мысли на расстоянии, она бы услышала недовольный голос подошедшей к окну матери: «Гляди, сказала, пойдет к Мотьке, а самую холера на Джибов край понесла». Но занятая собственными мыслями девушка даже не оглянулась на окна — нужно скорей найти Сюрку Левшинову и рассказать ей о том, что случилось с ее Тихоном Евсеевичем.
Сюрка была дома. Она убирала навоз в коровьем хлеву, вилы-тройчатки так и играли в ее сильных и ловких руках. Увидев Устю, она откинула чистой стороной руки прилипшую ко лбу прядь волос, широко улыбнулась.
— Вот так–то, девка, иметь мужа-начальника. Он, чертяка, целыми днями в президимах сидит, а ты хучь разорвись одна с хозяйствой.
— В тюгулевке он сидит, а не в президиуме, — опустила глаза Устя.
— Чего? — уставилась на девку женщина. — В какой ишо тюгулевке?
— В нашей. Вместе с тем осетином, что с ним на автомобиле заместо кучера, — вздохнула Устя и, подойдя вплотную к хозяйке дома, передала во всех подробностях свой разговор с соседом.
Сюрка выслушала, не перебивая, лишь с каждым словом все больше хмуря брови.
— Кто их стерегеть? — спросила она, втыкая вилы в навозную кучу и вытирая руки передником.
— Ефим Дорожкин. Я давче шла мимо правления, так, кубыть, он на пороге сидит с винтовкой.
— Вот холера, везде поспевает. Пьяный?
— Кто зна...
— А замок висит на двери?
— Не-а. Колышек заткнут.
— Пошли в хату, погутарим без свидетелев, — кинула Сюрка выразительный взгляд на соседний двор и без видимой причины пнула галошей хрюкающего поросенка. — А-ля, паршивец! Путается тут под ногами...
«Гутарили» они долго. Так долго, что соседка Марфа Трудкова, толкущая в ступе просо на своем дворе, так и не дождалась, когда они выйдут из хаты, и сама, ссыпав готовое пшено в ведро, ушла во времянку.
О чем говорили в горнице Сюрка со своей юной гостьей, никто не слышал, но зато дотошная Марфа видела из окна своей времянки, как последняя, покидая левшиновский двор, прижимала к боку что–то, тщательно замотанное в мешок.
— Гляди, доча, как зачнет темнеть, так и того... Да скажи Трофимке, чтобы про энто дело ни одной живой душе, — шепнула на прощанье Сюрка и проводила гостью долгим тревожным взглядом.
Устя не понесла домой Сюркин гостинец, а свернув по Цыганскому переулку к выгону, спрятала его в густо разросшейся за огородами бузине.
— Принесла крючок? — встретила ее на пороге мать, когда она подошла к своей хате.
— Не. Она его надысь поломала, — кисло улыбнулась дочь.
— Так какого же рожна ты у ней цельный год отиралась? Аль делов дома нету? Вон солнце в Сушняки садится, а я еще с тестом не управилась: то одно, то другое — совсем сбилась с ног.
«Поменьше бы по соседям бегала», — подумала про себя Устя, а вслух сказала:
— Мамака, седни девки у бабки Горбачихи знов ночевать сбираются, я тож пойду, ага?
— Иди, — разрешила мать, — только сперва квас спроворь. Да не дюже там на ночевке рассыпайся, а то Петька Ежов, он — сатана таковский...
— Нужен он мне больно... — поморщилась Устя.
