Как медленно сегодня опускается солнце. Давно уже пропылило по станице коровье стадо, а оно все висит и висит над растущей посреди Дорожкиных дубьев белолисткой, словно боится уколоться об торчащие на ее макушке сухие сучья. Но вот оно решилось наконец прорваться к земле сквозь густую листву, и тотчас потянуло из низины с выгона сырым холодом, а из–за Терека донеслась гортанная фазанья перекличка.
Пора!
— Так я пойду, мамака, — сказала Устя, управившись с коровой и процедив надоенное молоко.
— Да уж иди, — отозвалась мать.
Устя вышла на улицу, бросила взгляд на правление: возле него никого уже нет, только стоит по-прежнему у коновязи автомобиль. Спустившись к выгону, вынула из бузины сверток и, прижав к груди, словно хотела им удержать трепыхающееся, как пойманный воробей, сердце, поднялась снова на Яры.
— На свиданию ширкопытишь? — окликнул ее Ефим Недомерок. Он сидит на пороге тюгулевки, приложив на колени винтовку, и обжигает пальцы догорающей цигаркой.
— К Трудковым иду, папака велел долг снести, — ответила Устя, поравнявшись с часовым и бросив быстрый взгляд на дверь станичной тюрьмы: слава богу! в пробое до сих пор вместо замка торчит древесный сучок. — А ты чего сидишь тут, дядь Ефим?
— Пленных стерегу: богомаза нашего с евоным шофером. Встретишь своего хахаля, скажи, чтоб скорее шел сменять меня, а то жрать дюже охота да и вообще.
— Что ж с ними сделают, с пленными? — остановилась Устя.
— Известно что: утром выведем к Крутым Берегам — и к сомам в гости. Что ж еще. Большевики проклятые: на казацтво замахнулись, душа с них вон. А что за должок, ежли не секрет? Должно, золотые червонцы али пирог с капустой? — рассмеялся собственной остроте казак.
— Какие у нас червонцы, — ответно засмеялась Устя. — Раку несу. Папака брал у Андрея на мамакины именины.
— Гм... — Ефим даже с порога поднялся, услышав любимое слово. — Невжли раку?
— Ага, — кивнула головой Устя. — Ну, я пошла, дядька Ефим, а то темно делается на дворе.
— Подожди... — часовой облизал пересохшие губы. — Ты вот что, Устя... дай мне хлебнуть маненько. Всего один глоточек, а то с утра в нутре и крутит и крутит.
— Ну да, — прижала к груди бутылку Устя, — тебе глоток, а дядька Андрей увидит, что бутылка неполная...
— Не увидит. А я тебе завтра кусок мыла принесу, ей-бо, принесу.
— Тувалетного?
— А то какого ж еще...
Устя нерешительно протянула завернутый в мешок штоф:
— Гляди только не дюже глотай.
Недомерок размотал мешок, сунул бутылочное горло себе под редкие усы: «Спаси, Христос» и запрокинул голову.
— Будя, — схватила его за рукав чекменя Устя, но Недомерок присосался к бутылке, словно пиявка к живому телу.
— Чего ж я теперь понесу Трудковым? — едва не заплакала Устя, глядя сквозь обмелевшую посудину на полыхающий алым пламенем солнечный закат.
— Чуток перехватил, — посочувствовал девке опохмелившийся казак. — А ты не носи вовсе. Зачем Андрею рака, он ить черт косондылый непьющий. Давай–ка сюда остатнее, а я тебе взамен еще чего–либо пообещаю. Хочешь картуз кожаный?
— Зачем же мне картуз? — обиделась казачка, возобновляя прерванный путь. — Вместо полушалка я его, что ли, надену?
— Погоди. Ну куды тебя поднесла нелегкая? — побрел за нею следом Ефим. — Что значит нет настоящего, соображения. Картуз, его ить можно продать на базаре, а взамен полушалок купить. Кашемировый або ишо какой.
— А где он, твой картуз?
— Там, — пьяно махнул рукой Недомерок в сторону тюгулевки, — у осетина на башке.
— Здорово дневали, — усмехнулась Устя и дурашливо поклонилась. — Что ж ты мне с чужой головы вещь торгуешь?
— Ну и дура же ты, Устя, не в обиду будь сказано. Да ить взавтри утром я их, стервов, кончать буду, вот картуз и мой. Давай сюда бутылку, пока не передумал.
— А не обманешь?
— Захлебнуться мне этой ракой, ежли обману, — побожился Недомерок и, забрав бутылку, забулькал из нее себе в заросший редкой бороденкой рот.
В это время три неясных тени метнулись одна за другой от тюгулевки по косогору вниз к бузинным зарослям. «Слава тебе господи! — вздохнула Устя. — Молодец Трофимка!»
— Гляди не обмани, — еще раз предупредила казака Устя, забирая у него из рук пустой штоф.
— Не боись. Ты лучше гляди, каб тебя не обманул Петька Мельников, что–то он, стервец, не идет на смену, — удовлетворенно икнул Ефим, возвращаясь к своему посту.
А Устя, растворившись в ночной темноте, на ощупь спустилась с косогора в застеленную туманной простыней низину и что есть духу, помчалась к Тереку. Там ее уже ждали.
— Не вспопашился? — встретила ее вопросом Сюрка. Она уже отомкнула цепь каюка и, стоя в нем, удерживала его у берега шестом. Посреди каюка, нахохлившись филином, сидел Тихон Евсеевич.
— Не, — тяжело дыша после бега, ответила Устя. — Но надо скорей, а то как бы сменщик не заметил чего. Спущайся в каюк, чего ждешь? — обратилась к стоящему на берегу осетину.
— Тебя жду, Устинья Денисовна, — сверкнул зубами Оса. — Спасибо тебе, смелая казачка.
Между макушками тополей на том берегу показалась красная, словно вырезанная из отожженного медного листа, луна. От нее по воде протянулась такая же красноватая дорожка.
