Нет, не уснуть сегодня. Тихон Евсеевич поднялся со своего неуютного ложа, вышел на балкон. Внизу на проспекте ни души. В предрассветном небе неярко светятся звезды. На белой шапке Казбека чуть розовеет первый солнечный луч. Столовая гора проступает в голубой мгле синей гигантской глыбой. И почему она — Столовая? Скорее, она напоминает собою мамонта, уткнувшего свой хобот в горное ущелье. Слово «мамонт» в свою очередь вызвало в памяти разговор на съезде о казачьем корпусе деникинского генерала Мамонтова, рвущегося в авангарде белой армии к Царицыну. На Урале и на Дону, на Кубани и на Тереке ощетинились белоказаки против демократической политики Советского государства. «Что, взял казацкого хлебушка?» — пришел на ум злорадный выкрик Ефима Дорожкина на казачьем сходе в Стодеревской. Как–то там Сюрка с Устьей? Не допытались ли бичераховцы, кто освободил арестованных из тюгулевки? А смелая у него жена. Что значит терская казачка! Ночью переправила беглецов на каюке через бурный Терек, показала ближайший путь через лес к чеченскому аулу. Интересно, образумятся бичераховские мятежники, ознакомившись с резолюцией съезда? Вряд ли. Не для того они заваривали всю эту кашу.
— Та-та-та-та! — как бы в ответ на его мысли донеслась со стороны Владимирской слободки пулеметная скороговорка. Что это? Кто стреляет? По ком? Вслед за пулеметной очередью беспорядочной дробью зачастили винтовочные выстрелы. «Ура!» — разорвал окончательно рассветную тишину многоголосый, боевой клич.
— А? Что такое?! — подхватился со стульев Оса и тоже выбежал на балкон.
— Кто его знает, — пожал плечами Тихон Евсеевич, нервно запахивая гимнастерку и нащупывая на стуле свой солдатский ремень. — Давай быстрей в штаб Красной Армии!
Вскоре они, застегивая на ходу пуговицы, бежали уже по лестнице вниз.
— Даешь комиссаров! — встретил их на выходе из подъезда бешено-злорадный вопль. Тихон Евсеевич глянул влево и обмер: по Александровскому проспекту, обгоняя друг друга, неслись к нему с шашками наголо всадники, а впереди них бежали, отстреливаясь и прячась в подъезды домов, дружинники и красноармейцы. «Эх, черт! Даже нагана нет», — подосадовал Тихон Евсеевич.
— Бежим! — крикнул он Осе и, свернув за угол здания, припустил по Московской улице к железнодорожному вокзалу.
Но и на Московской улице со стороны Терека уже шла ожесточенная перестрелка. Над головой свистели пули, сверху из окон сыпались со звоном на асфальт стекла. «Не та пуля страшна, которая свистит», — подбадривал себя Тихон Евсеевич, ни на секунду не теряя из поля зрения бегущего рядом Осу. Успеть бы добежать до станции. Там стоит бронепоезд товарища Серго. В нем наверняка найдутся винтовки.
— Стой! Кто такие? — остановил их оклик часового, охраняющего бронепоезд.
— Свои, — с трудом переводя дыхание, ответил Тихон Евсеевич. — Буди скорее товарища Серго!
Но товарищ Серго уже и сам выходил из бронированной двери вагона.
— Что случилось, товарищи?
— Казаки... — все еще не отдышавшись, выпалил Тихон Евсеевич. — На проспекте и Московской...
Орджоникидзе прислушался: перестрелка звучала совсем рядом.
— Прибыли с очередным приветствием съезду, — сказал он глуховатым, но довольно спокойным голосом и без излишней торопливости направился к зданию вокзала, вокруг которого уже суетились красноармейцы, устанавливая пулеметы и подтаскивая к ним ящики с лентами.
— Что с делегатами? Почему не отвечает Совнарком? — бросал Орджоникидзе на ходу отрывистые вопросы скорее самому себе, нежели своим спутникам.
Воздух быстро светлел. Перестрелка усиливалась. Со стороны Линейной церкви к ней добавился колокольный звон — кто–то ударил в набат. Бронепоезд, окончательно освободившийся из объятий предутренней мглы, настороженно внюхивался в наполняющийся пороховой гарью воздух хоботами своих пушек.
— Товарищ Серго! — к Орджоникидзе подбежал заведующий военным отделом владикавказского Совета Мартынов. — В городе бичераховские банды.
— А я думал, слушатели духовной семинарии, — встретил его Орджоникидзе насмешливым взглядом. — Обстановка в городе? Быстро!
— Казачьи и осетинские сотни ворвались в центр города через мост со стороны Владимирской слободы. Захвачены телеграф, почта, Совдеп. Блокирован штаб гарнизона.
— А съезд? Что со съездом?
— Не знаю. С Кадетским корпусом нет телефонной связи.
— Послать в обход по городской окраине связного, — распорядился Орджоникидзе. — Где идут бои?
— Особенно ожесточенно в районе военного госпиталя и старой тюрьмы.
— Ясно. Стремятся захватить северный район города вместе с железной дорогой. Кто там руководит обороной?
— В Курской слободе? Огурцов.
— Пошлите ему на помощь отряд Гегечкори. Мобилизуйте на защиту слободы всех способных держать оружие больных и раненых госпиталя.
— Слушаюсь, товарищ Серго.
— А здоровых можно? — заглянул в глаза товарищу Серго Тихон Евсеевич.
— Что «здоровых?» — спросил по инерции Орджоникидзе, но тут же шевельнул в понимающей усмешке густым черным усом. — Можно, дорогой, можно. Иди с ним. Только не подставляй под пулю голову, мне с тобой еще поговорить кое о чем надо.
