Выйдя от Быховского, он направился прямиком к Тереку: задание выполнено, можно перебираться на ту сторону. По всей видимости, Быховский не кривит душой, согласившись помочь, иначе зачем бы ему сообщать о готовящемся аресте Битарова. Он ведь еще не знает, что Битаров, предупрежденный Ксенией Драк, сегодняшней ночью перебрался в Бековический лес.
На терском берегу пустынно. Лишь бродят под растущими здесь вязами коровы, да лежат на песке у самой воды голые мальчишки.
Кокошвили подошел к ним поближе. Он любил этот смелый и бесхитростный народец, вечно обивающий порог его кинобудки и готовый во время сеанса крутить «динаму» до седьмого пота, лишь бы хоть одним глазком поглядеть в запасное окошко на волшебное полотно экрана или получить в подарок кусок оборванной киноленты.
— Загораете? — склонился Кокошвили над распростертыми темно-шоколадными телами.
Мальчишки встрепенулись, с интересом уставились на оборванного незнакомца.
— Не узнаете, пацаны? — усмехнулся Кокошвили, положив подбородок на свою палку.
— Не-а.. — покачали мальчишки головами.
Взрослый обиженно вытянул губы.
— Вот и пускай вас после этого в кинобудку на съезды, — вздохнул он, но в жгуче-черных глазах его промелькнула веселая искорка. — А я вас не забыл. Вот тебя, кажется, зовут Мишкой, а тебя Шлемкой...
— Дядя Кокошвили! — вскочил на ноги названный Мишкой.
Но дядя Кокошвили предупреждающе поднес к своим усам указательный палец, с опаской покосился на дорогу, выходящую огромным полукольцом с Алексеевского проспекта к терской дамбе.
— Тихо, огольцы, — подмигнул он заговорщицки, — а то наша кинолента может оборваться на самом интересном месте. Ну. как вам живется при новой власти?
— Какая уж тут жизнь, — совсем не по-детски отмахнулся Мишка.
— А что так? — продолжал допытываться взрослый.
Мишка хотел ответить, но спазма против воли перехватила ему горло, и слезы посыпались у него из глаз, словно горошины из перезревших стручьев.
— У него бичераховцы отца повесили, — ответил за друга Шлемка, досадуя в душе, что сам он ничем не пострадал от новой власти.
— Уж не Картюхова ли Василия ты сын? — нагнулся над Мишкой Кокошвили.
— Ага... — всхлипнул Мишка, отворачиваясь и размазывая кулаками по щекам слезы. — Вот придут наши, я ему, этому Мухину, — он погрозил кулаком в сторону видневшейся отсюда тюремной крыши.
— А твой где отец? — повернулся Кокошвили к третьему мальчишке.
— Он в тюрьме сидит, — ответил тот, с трудом сдерживаясь, чтобы тоже не расплакаться. — Я буду Микала кинжалом резать.
— Вон как вас обидели, дорогие мои помощники, — помрачнел лицом Кокошвили и обнял осиротевших ребят за плечи. — Ну а ты что молчишь? Или у тебя нет отца? — спросил он у Шлемки.
— У меня–таки нет отца, он умер давно. И мать умерла, — опустил Шлемка глаза от неловкости, что его деда Мойше не посадили в тюрьму хотя бы на несколько дней. — Но я тоже хочу резать кого–нибудь.
— Значит, вы все за Советскую власть? — улыбнулся Кокошвили.
— Ага, за Советскую.
— И вы хотите ей помочь?
— А что надо сделать? — оживился Мишка, переставая плакать. — Бомбу швырнуть в Казачий совет, да?
— Нет, бомбу не надо... — Кокошвили помолчал, раздумывая, можно ли посвящать в свои планы этих недозрелых человечков, но потом снова обхватил их за плечи и мечтательно вздохнул: — А вот каюк бы достать — это дело!
Мишка удивился: только и всего?
— Да хоть целых пять, — пренебрежительно цвыкнул он слюной сквозь зубы на раскаленный солнцем песок. — А для чего каюк, дядь Саш?
— Так, перевезти кое–что на тот берег.
— На каюке страшно, — поежился Шлемка, взглянув на несущийся вровень с берегом мутный поток. — На каюке утопнуть можно. Лучше на повозке.
— Лучше–то лучше, — согласился Кокошвили, — да на Димакинском мосту часовые стоят, проверяют.
— А я знаю, как сделать, чтоб не проверили! — сузил глаза Шлемка.
Все посмотрели на него.
— Ну? — подался к нему Мишка: — Только ты не ори так громко, тут не глухие.
— Ладно, — кивнул головой Шлемка и, понизив голос до шепота, стал делиться с друзьями пришедшей ему в голову мыслью.
Терек, клокоча и брызгая пеной в береговых укреплениях, оберегал эту мысль от постороннего уха.
Старый Мойше, с головой укрытый грязной простыней, сидел на деревянном обрубке и, раскачиваясь японским болванчиком, бормотал нараспев какие–то непонятные слова.
— Что это он поет? — спросил Мишка, заглядывая вслед за Шлемкой в дверь его жалкого жилища.
— Он не поет, а молится, — поправил друга Шлемка. — По-еврейски, — добавил он.
— А что он говорит? — не удержался от вопроса и Казбек.
— Говорит, что бог его совсем забыл: не дает ему работы, что у людей полны карманы золота, а у него даже медного пятака нет на хлеб и мамалыгу. Проклятые времена: никто не хочет чистить нужники...
— Так ты ему скажи, что бог услышал его молитву, — усмехнулся Мишка.
— Сейчас...
Шлемка на цыпочках подошел к деду, что–то сказал ему на ухо.
