Тем временем Мойше, миновав мост, выехал на лесную дорогу, соединявшую хутор Предмостный с селом Нижние Бековичи, и остановился в ожидании заказчика. Им действительно оказался чернобородый мужчина в войлочной шляпе и с длинной палкой в руке. Поздоровавшись, он без лишних разговоров повел за собой повозку вначале по дороге, а потом по какой–то малохоженной тропинке в глубь леса.
— Помилуй бог, какие же здесь могут быть огороды? — встревожился возница, закрывая руками глаза от хлещущих по лицу, древесных веток.
— Не беспокойтесь, папаша, мы уже приехали, — ответил ему проводник, выводя повозку на поляну с большим шалашом в центре, из которого тотчас появилось несколько вооруженных винтовками человек. Лицо одного из них показалось старому ассенизатору очень уж знакомым. Круглое, розовое, с серыми, как у ястреба, глазами. Где он видел это лицо?
— Не узнаешь, старина? — подошел к нему круглолицый и протянул руку. — Вот так–то лучше. А я тогда подумал грешным делом, что ты играешь на руку врагам Советской власти.
— Я–таки ничего не сделал плохого Советской власти, — пролепетал Мойше, вспомнив в одно мгновение декабрьский день на станции Прохладная и этого сурового командира в серой шинели.
— Теперь и я вижу, отец, что ты наш, — улыбнулся Ермоленко и повернулся к своим товарищам: — Ну, чего стоите, носами крутите? Разгружай золото.
— Дюжа сейфа не того, — засмеялся один из них, самый молодой, залезая на бочку и откидывая крышку. — Ну и ладан!
— Ох ун вей мир! — вытаращил глаза Мойше, увидев вытащенную из нее винтовку. — Как оказано в «Мидраше»: «Не веришь глазам своим — возьми пощупай».
Душная августовская ночь была на исходе, а Тихон Евсеевич все еще не мог уснуть, переполненный впечатлениями минувшего дня. Зря не остался в казарме Кадетского корпуса, где было устроено для делегатов съезда общежитие. Товарищ Серго, с которым он намеревался встретитьcя поутру в Совдепе, оказывается, уехал на вокзал. Вот и ворочайся теперь на жестком совдеповском диване, утешая себя мыслью, что, мол, не каждую ночь приходится простому смертному ночевать в баронском дворце, и перебирая в памяти выступления делегатов на последнем, затянувшемся до глубокой ночи заседании. До чего же нагло и лицемерно ведут себя на съезде бичераховские представители. Мы, говорят они, приветствуем съезд трудовых народов Терской республики и готовы прекратить братоубийственную войну, если будут немедленно удалены от власти комиссары Пашковский, Фигатнер и Бутырин. Хорошо им ответил на это член ЦК Орджоникидзе.
— Вот видите, — обратился он с усмешкой к делегатам съезда. — Оказывается, в том, что происходит сегодня в крае, повинны три комиссара Терского правительства. Если это так, то виноваты, выходит, в этих событиях все мы, ибо съезд вынес полное доверие Совету народных комиссаров. И раз это так, то зачем же привозить приветствие съезду? Пусть Фальчиков доставит приказ о приостановке военных действий со стороны казаков и о восстановлении железной дороги. Пусть не присылают больше приветствий в то время, как на войска Терской республики направлены жерла пушек.
— Военные действия должны прекратить одновременно обе стороны, — возразил Фальчиков.
— Хорошо, — сказал Орджоникидзе. — Пусть Фальчиков привезет приказ о прекращении военных действий, и мы на этом же документе напишем свой приказ. Вопрос же об отставке трех комиссаров отпадает, ибо весь состав Совнаркома сложил полномочия и без требования Бичерахова, и в будущем дело съезда назначать на ответственные посты работников без всяких указаний Бичерахова.
Представителя ЦК горячо поддержал делегат из Чечни Асланбек Шерипов.
— Мы желаем мира, но мира на советской платформе, — заявил он. — Мы решительно протестуем против ультиматумов, которые осмеливаются предъявлять определенные группы казачества избранникам Терской земли. Если казачеству не нравятся Пашковский, Фигатнер и Бутырин, то пусть они придут сюда на съезд и поведут борьбу против них словом, а не разгромом красноармейцев...
