Казбек догадался, что нужно сделать: он разжал пальцы, и «ньюпор», прошуршав прялочными колесами по камышовому скату, полетел... в крапиву. «Разбился!» — мелькнула в голове Казбека страшная мысль. Хватаясь за стебли камыша, он сполз по крыше к лестнице, спустился по ней на землю и бросился к месту авиационной катастрофы. Оно было недалеко, тут же под крышей. Красавец «Ньюпор», вновь превратившийся в свиное корыто, лежал на боку без пропеллера и хвостового оперения. Одно колесо валялось неподалеку от свернутого в трубу жестяного крыла, другое — укатилось к плетню невдашовского огорода. Сам пилот сидел в крапиве и отчаянно чесался.
— Слава всевышнему, ты живой! — вскричал обрадованно Казбек, бросаясь к нему.
— А что мне сделается, — хладнокровно ответил потерпевший аварию. — А ну, помоги подняться, у меня что–то здесь неладно, — он притронулся к щиколотке правой ноги.
Казбек подхватил приятеля под мышки, и тот, приподнявшись, ойкнул и вновь уселся на землю.
— Нога сломал? — испугался Казбек.
— Не знаю, — побледнел, Трофим, — горит, спасу нет.
— Не надо было летать, — вздохнул Казбек, усаживаясь на корточки. — Что теперь дома сказать будем?
— Скажем, с тутины свалился.
Но соврать друзьям не пришлось: стукнула калитка, и в огороде появилась Трофимова мать с сапеткой в голых до локтей руках. Взглянув на помятую крапиву и остатки самолета, она сразу поняла, в чем дело.
— Летал, что ль? — крикнула она, побледнев при виде сидящего на земле сына. — Ох, царица небесная! И в кого ты такой уродился непутевый? Где болит? Что сломал?
— Да ничего я не сломал, мам, только ногу чуть зашиб, — ответил Трофим, на всякий случай прикрывая рукой затылок от материнской ладони и пытаясь вновь подняться на ноги. Но мать подхватила его на руки, понесла к хате, на ходу ругаясь и плача.
— Господи, отец святой, — всхлипывала она, — у людей дети как дети, а тут—чистое наказание: то через Терек поплывет на спор, то с тутины сорвется. А я–то дура все гадала: и что за чертовину он смастерил в крапиве? Взять бы да энтой крапивой... Ить, чуяла — не к добру. Нет бы порубать ее на дрова да в печку. Ну, как останешься калекой на всю жизнь, что я с тобой тогда делать буду?
— Не останусь, мам.
— Молчи уж. Надо Горбачиху позвать, авось, поможет святая душа.
— А надысь ты говорила, что она ведьма, — заметил Трофим.
Но мать оставила его замечание без ответа. Уложив пострадавшего в постель, она поспешила к станичной лекарке с десятком яиц в фартуке. Вскоре она вернулась в сопровождении маленькой, сухонькой старушки с веселыми глазами-пуговками. Глядя на нее, Казбек признался себе в душе, что никогда бы не подумал, что она ведьма. Да и голос у нее ласковый, добрый, не то что у бабки Бабаевой. Вкатилась в хату, перекрестилась на образа, защебетала ласточкой.
— Ах ты доброхот этакий, непослушник матернин, — пожурила она Трофима, приседая к нему на край постели, — Ну-кось, покажи свою ноженьку. Вот здеся больно? Оно и видать — припухши. Счас мы тебя полечим. Будешь еще «наурскую» отплясывать любо-дорого.
Ручки у бабки маленькие, костлявые. Бегают по Трофимовой ноге, как два паучка: в одном месте прижмут, в другом — погладят.
— Иди–ка сюды, милая, — позвала лекарка Прасковью, — подержи его маненько за ногу, вот тута... Слыхала, мой квантирант объявился?
— Писарь, что ль? — удивилась Прасковья.
— Он самый. Недомерка, говорят, от смерти вызволил на войне. А мы думали, что он в абреках. Ну–ка, держи крепче... — с этими словами бабка взялась обеими ручками за больную ступню и, ласково приговаривая, неожиданно дернула к себе. Трофим дико вскрикнул, и у стоящего рядом Казбека едва не разорвалось от этого крика сердце.
— Ничего, миленький, потерпи, — продолжала ворковать бабка, снова бегая руками-паучками по Трофимовой ноге. — Счас я тебе пошепчу от вывиху, — и она, склонясь над ступней, зашептала:
Окончив заговор, лекарка трижды плюнула и повернулась к Прасковье:
— Замотай ноженьку каким–либо тряпьем и пущай лежит твой казак теперя в постели три дня и три ночи. А мне, милая, сготовь кусок пирога, я ишо над ним дома молитву сотворю.
С тем и выкатилась из горницы, а на смену ей ввалился в дверь дед Хархаль в латаной-перелатанной рубахе и в лохматой шапке с вытертыми блестящими краями.
— Здорово дневали, — снял шапку у порога, и поклонился иконам. — Какая у вас беда стряслася, коль баба Хима лошаком понеслася? — спросил у хозяйки.
Прасковья рассказала о случившемся.
— Все летает, паралик его расшиби, — завершила она свой рассказ. — Начитался про еропланы да энтих летунов разных — и кто их только напридумал?
