— Тю на нее, дуру, всю мою науку испортила, — скривился казак, садясь на берегу и доставая из кармана бешмета кисет с табаком. — И кто тебя просил вмешиваться в ученье? — его курносое, худенькое личико выражало явную досаду.
— Сам ты дурак, дядька Ефим! — огрызнулась бедовая девка, выбираясь на берег и помогая выбраться своему подопечному. — Вон скажу евоному папаке, он из тебя в един момент махай [23] сделает.
— Ах ты, ляд тебя забери, гляди, как лается ведьмачье отродье, — удивился дядька Ефим. — Да я тебя за такие слова... — он стал подниматься на непослушные ноги.
Но Дорька, ухватив спасенного за руку, уже мчалась от него прочь, блистая на солнце загорелыми икрами. Остановилась она у речного поворота, в низине, там, где Терек соединяется неширокой канавой с болотистой старицей, пополняющейся из года в год речными разливами. Здесь пахло нагретым камышом и тиной. В камыше плескалась рыба, кричали лягушки.
— Раздевайся, чего стоишь, — сказала Дорька, запыхавшаяся от быстрого бега, и сама стала раздеваться, с трудом отдирая от тела мокрое платье.
Казбек поежился: неловко как–то раздеваться при девчонке.
— Ну, чего ты? — прикрикнула на него Дорька. — Снимай одежину и клади на песок, пущай сохнет, а мы в котлубани пока покупаемся, вода там, как парное молоко, не то что в Тереку.
Казбек неуверенно потянул с себя рубашку.
Дорька всплеснула руками:
— Вот же неук! Кто ж так раздевается? По-казачьи надо: сперва штаны, а потом уж рубашку. Развязывай учкур.
— Какой учкур?
— Да той самый, чем штаны подвязуют.
— У меня нет учкур, у меня пуговица.
— Так ты, стал быть, мужик?
— Нет, я осетин..
— Осетин, а без учкура. А как тебя зовут?
— Казбек.
— Чудно, навроде лошадячьего... — поморщилась Дорька. — Ну, снимай штаны и пошли купаться. Вот я тебя вправду научу плавать, не то что этот блажной Недомерок без пятерика в голове.
Сама она уже разделась и стояла на песке, тонкая, поджарая, по-детски угловатая, вся золотистая от солнечного загара. Она первая прыгнула в котлубань — довольно широкую болотную яму — и уверенно поплыла на средину.
— Плыви ко мне! — крикнула она Казбеку, становясь на дно, — вода доходила ей до плеч. — Да не боись: тут хучь и стрямко, но не глыбко [24].
Казбек вошел в воду. Увязая по щиколотку в илистом дне, направился к Дорьке.
— Да ты плыви, плыви! — кричала она, ударяя ладонями по воде и подпрыгивая на месте от нетерпения. — Не иди, а плыви. Кидайся в воду и греби вот так, ладошками.
Казбек, колотя по воде руками и вертя, толовой, кое–как доплыл-дошел к своей учительнице, судорожно вцепился в ее протянутую руку. Попробовал ногой достать дно, но не достал и хлебнул воды — он был на полголовы меньше ростом своей напарницы.
— Я тебя подержу, отдохни чуток, — сказала Дорька, прижимая неумелого пловца к своей груди, — Как у тебя сердечко бьется: тук-тук и часто-часто.
— И у тебя тоже стучит, даже чаще моего, — ответил Казбек, всматриваясь в Дорькино лицо. Оно и правда у нее красивое: без веснушек и прыщиков, чистое, как зеркало, и нежное, как спелая курага [25]. Глаза серые, большие, в зрачках маленькие золотинки. Губы — тоже большие. Они посинели от холода и потрескались, как у него самого.
Так стояли они некоторое время, прислушиваясь к перестуку своих сердец. Потом вернулись к берегу и после непродолжительного совещания залезли в наполненную жидкой грязью яму. Измазавшись по самую шею черной, липкой жижей, улеглись словно поросята, на горячий песок и стали разговаривать. Над ними пролетела кукушка. Уселась на вербу и принялась куковать.
— Кукушка, кукушка, — приподнялась на локте Дорька, — сколько мне осталось жить на белом свете?
Кукушка оказалась щедрой птицей: она куковала и куковала без конца и края. Дорька вслед за ней загибала черные от грязи пальцы:
— ...три, четыре, шесть.
Загнув все пальцы на обеих руках, вздохнула.
— Дальше счету не знаю. А ты знаешь? — повернулась к соседу.
— Не знаю, — вздохнул и он. — А ты разве в школа не ходил?
— Папака не пущает, говорит, девке писарем в правление не идти, а рожать и без грамоты можно. Хорошо Трофиму; он уже два года в школе проучился, а осенью в реальное училище пойдет — вздохнула вновь Дорька.
— В Моздок? — спросил Казбек.
— Ага.
— Я тоже осенью в школу пойду, — похвастался Казбек.
Кукушка продолжала отсчитывать грядущие годы.
— Ты будешь жить, как у нас в хуторе дед Фидаров — сто лет, — улыбнулся Казбек. — Слышишь, все считает...
— Моя бабка, что в Курской, и без твоего деда сто лет прожила. Ей даже потолок в хате проламывали, когда она умирала, чтоб душа из тела скорей вышла, — похвасталась Дорька. — Теперь ты загадай, — предложила она, когда кукушка умолкла.
Казбек повторил заклинание.
Кукушка помолчала, словно раздумывая над его дальнейшей судьбой, затем кукукнула один раз и полетела через Терек в лес.
— Плохое мое дело, — помрачнел мальчишка, — один год жить остался.
