— Строга, говоришь, расчетлива? — не слушая его, продолжала Ольга. — Я тоже строга, да не со всеми. Вот с тобой, к предмету, у меня, никакой строгости... Степушка! Желанный ты мой! Иссушил ты мою всю душеньку, колдун проклятый! Ну не хочешь быть моим мужем, будь моим полюбовником, — Ольга положила трепетные руки на Степановы плечи, прижалась к его груди.
Нет, не вырваться на этот раз шмелю из патоки. Завязли лапки в сладкой трясине и с каждым мгновением все глубже вязнут. Затрясло, Степана, как в малярийном ознобе. Прижал он казачку так, что у нее кости хрустнули под кофтенкой.
— Заимею от тебя дитеночка, — продолжала она жарко дышать в ухо Степану, разомлевая в мужских объятиях. — Будет он таким же, как ты, сероглазым и сильным. А на Соньку, свою плюнь, корову яловую. Не таковскую тебе бабу нужно. Пущай ее пристав огуливает...
Эх, недаром говорится, в добрый час сказать, в худой помолчать. Дернуло же за язык обалдевшую от счастья казачку ляпнуть такое! Словно прижатый к нему ветром сноп, отшвырнул ее от себя Степан.
— Черт знает что ты говоришь, — произнес он глухим от сдерживаемого гнева голосом. — Какой пристав? При чем тут пристав?
Но и Ольгу от такого грубого толчка тоже охватило гневом, как охватывает при пожаре пламенем сухое дерево.
— Какой пристав? — переспросила она злорадно, в ядовитой усмешке показывая мелкие лисьи зубы, — Моздокский, какой же еще. Думаешь, она ждала тебя все энто время? Как же: только и свету что в окне, и почище кавалеры есть.
Ольга бросала злые, страшные слова, сама не веря в них, но испытывая невыразимое никакими словами удовлетворение. Понимала, что говоря так, теряет насовсем любимого, но уже не могла ничего поделать с собою.
— Ну и подлая ж ты баба, — еще глуше произнес Степан и, плюнув на куст бузины, зашагал прочь от терского берега.
— Степа! — вскрикнула Ольга, бросаясь за ним следом, но тот лишь отмахнулся.
«Как тогда на Коске», — похолодело в груди у Ольги.
— Уходишь? — снова крикнула зазвеневшим от тоски и ненависти голосом. — Ну и катись! А я тоже пойду... в Орешкин лес.
Но Степан уже растворился в быстро сгущающихся сумерках.
Ольга вернулась домой поздно. Свекровь взглянула на ее осунувшееся лицо, на темные тени под глазами, перекрестилась шепотком и ничего не стала спрашивать. Но супруг не заметил никаких перемен ни во внешности жены, ни в ее настроении. — Ну, что, сказал дохтур? — вытянул он шею.
— На войну не заберут, не боись, — усмехнулась Ольга, сдергивая с головы платок и поправляя на висках взлохмаченные волосы.
Кузьма обрадовался, заходил вокруг жены, потирая руки.
Синяк у тебя, ткнул он пальцем в темное пятнышко на шее: — Ушиблась, должно?
Ольга оделила мужа грустной усмешкой.
— Ушиблась, Кузя, ой как ушиблась! — ответила она с надрывом и, плюхнувшись на скамью, уронила на стол простоволосую голову.
— запричитала дурным голосом, перекатывая голову с руки на руку:
От этого вырвавшегося из самой души крика дрогнули губы у свекрови.
— Чего стоишь, ровно пень? Утешь жену–то, — бросила она сыну презрительно, а сама вышла в дверь, на свою жилую половину.
Кузьма подошел к жене, неловко погладил по голове.
— Ну, чего кричишь? — спросил участливо.
Ольга подняла на него заплаканные глаза, отерла ладонями слезы на щеках.
— Распостылый ты мой муженек, будь ты неладен, — горько скривила вспухшие от слез губы и судорожно перевела дыхание, — защита моя и надежа. Иди седни поспи во времянке, а я одна хочу побыть.
— Мне все едино, — тотчас согласился Кузьма и почесал у себя под мышкой. — Одному даже вольготней... А можа, мне на Терек сходить с хваткой, а?
— Сходи, ежли хочешь.
Кузьма вышел из хаты, а Ольга разделась и легла спать. Но заснуть не могла. Горькие думы, словно змеи на Воздвиженье, сползались в ее голове и свивались в омерзительный клубок. До чего же ты дошла, Ольга, казацкая дочь! Заскользила по рукам, как денежная бумажка. Пошла к доктору просить за мужа, а попала в Орешкин лес под раскидистый дуб. Посвиданничала с Вольдемаром Андрияновичем — будто стакан самогона выпила: не столь хмельно, сколь противно. Она брезгливо передернулась. Да неужели на нее нельзя иначе смотреть, как на продажную девку?
Мысли. Они как горячие угли под боком — не улежишь на месте. Сидеть бы ей в тюрьме вместе с Микалом, если бы моздокский пристав не ослабил интереса к ее прошлому после свидания в номерах Циблова, куда пригласил ее для «допроса» по делу ограбленного Холода. Оказывается, жив остался старый потаскун. Ах, скоты эти мужчины! Тогда — начальник полиции, сейчас — отдельский врач. Кто же будет завтра? Кого прельстит она, грешница, своей проклятой красотой? Ольга закусила угол подушки и вновь затряслась от судорожных облегчающих рыданий.
