— Во времена Маркса это действительно было справедливо, — снова возразил ему Степан. — А вот вождь нашей партии Ленин говорит, что социализм может победить в отдельно взятой стране. Неужели вы, Игнат Матвеевич, до сих пор не ознакомились с Апрельскими тезисами?
— Почему я должен ориентироваться на сомнительные выводы человека, стоящего вне закона и скрывающегося от судебной ответственности? — пожал плечами Дубовских.
— В таком случае мы с вами никогда не найдем единой точки, в которой бы соприкоснулись наши усилия по разрешению поставленного на повестку дня вопроса, — махнул рукой Степан. А сидящий рядом Дорошевич строго сдвинул брови.
— У тебя все? — повернулся он к Степану.
— Все, — ответил тот и сел на место.
— Кто еще хочет выступить? — обвел взглядом Дорошевич собрание.
— Дайте–ка я скажу, — болезненно усмехнулся Близнюк и поднялся со стула. Он привычно одернул китель, глухо откашлялся в кулак. — Товарищи! Временное правительство в таком составе, как оно есть, можно терпеть только временно, да и то лишь самое короткое время. Там такой букет карьеристов-дельцов, денежных тузов и помещиков, что от него на всю Россию несет контрреволюционным ароматом. Не чувствовать его могут только люди, страдающие политическим насморком. Толку от такого правительства ждать нечего. Поезжайте на фронт, спросите у солдат, желают ли они менять двуглавого императорского орла на общипанную временную ворону? Они вам скажут: «Хрен редьки не слаще». Они открыто требуют конца войны, хлеба, мира, земли для крестьян и восьмичасового рабочего дня для рабочих. Кто это даст, за теми пойдут солдаты и многие офицеры.
Затем Близнюк вкратце охарактеризовал положение на русско-германском фронте, рассказал об участившихся братаниях русских солдат с немецкими, о растущей ненависти в окопах к правительству Керенского, решившему вести войну до победного конца, и закончил свое выступление стихами Демьяна Бедного, весьма популярными в то время среди солдатской братии:
Ему дружно похлопали. Воздержался от аплодисментов лишь Дубовских да еще несколько человек, сидящих рядом с ним.
— Демагогия, — проворчал один из них, крупноголовый, сытый, с белыми, как у поросенка, бровями на курносом лице, — Вы мне конкретно скажите, как практически можно покончить с войной и разрухой? А декламировать стихи и мы умеем:
— и он издевательски хихикнул.
Собрание взорвалось множеством негодующих голосов:
— Позор! Это глумление над революцией! Прокатить за дверь буржуазное охвостье!
Резче всех прозвучал среди них женский голос:
— Ты хоть и Александр Пущин, но больше смахиваешь не на друга Пушкина, а на друга Мережковского. Хоть ты и перекрасился в левого эсера, но у тебя по-прежнему преобладает «эсерый» цвет.
По собранию прокатился смех.
— Попрошу без идиотских каламбуров! — огрызнулся левый эсер. Но Дмыховская не обратила на его выкрик внимания. Высоко держа коротко остриженную голову, она подошла к столу и, бросила на него маленькую книжечку.
— Пущин спрашивает, как и кто практически может кончить войну и навести в стране порядок? Отвечаю: это сделает партия большевиков, членом которой прошу меня считать с сегодняшнего дня. С меньшевиками и вот такими левыми эсерами, как этот кулацкий сынок, отныне я порываю до конца моей жизни.
Комната вздрогнула от дружных аплодисментов:
— Молодец, Клавдия! В добрый час!
Прения подытожил Дорошевич. Он еще раз напомнил о том, что контрреволюция «поднимает голову» и что в настоящее время необходимо как можно скорее запастись оружием.
— Не те деньги, что у бабушки, а те, что в пазушке, — послышался чей–то язвительный голос. — Где мы возьмем это оружие?
— В арсенал надо поехать, — ответил Дорошевич.
— Кого ж мы туда пошлем?
— Кого? — Дорошевич обвел взглядом присутствующих, остановил его на Степане. — Журко Степана Андреевича, кого ж еще. Он заведует военным отделом, ему и карты в руки.
