— А для чего мне ее миловать, твою революцию? Чтобы вот такие, как ты, отобрали вое мое добро и пустили меня с сумой по миру? — отозвался на разговор Микал, в то время как Степан продолжал перебирать в уме варианты возможного спасения. Перед глазами невольно всплыл колодец в хуторе Джикаеве и Сона с платком в руке. Здесь некому бросить его между соперниками. Сейчас грохнет выстрел...
— Ты зачем его крутишь? — насторожился Микал, видя как с удвоенной энергией заработал машинист ключом, и еще сильнее надавил ему револьвером в спину.
— Чтоб не взлететь на воздух. Видишь, давление какое? Если его не стравить вовремя, котел разорвет, как бомбу.
— Не валяй дурака. Брось ключ и тормози скорее. Я жажду напиться твоей крови, — сказал Микал, прислушиваясь к замедляющемуся перестуку колес.
Еще виток резьбы, еще один! Вот уже манометр держится на последней нитке!
— А кипятку не хочешь?! — крикнул Степан и что есть силы ударил ключом по манометру. В тот же миг струя пара с ужасным свистом выхлестнула из котла и заволокла внутренность паровозной будки обжигающим туманом. Степан, закрыв лицо руками, бросился к двери и провалился в прохладную темноту августовской ночи.
— Мой бог! Что же вы проходите мимо? Вы, наверно, идете и не видите, какой перед вами лежит превосходный товар.
Это говорит старый Мойше. Он стоит у гранитного парапета невской набережной, который служит ему прилавком, и предлагает прохожим подсолнечные семечки. Голос у него бодрый, даже веселый, а вид — жалкий. И без того худое лицо осунулось, глаза провалились, борода, закрученная штопором, из гнедой превратилась в буланую, костлявая спина еще больше сгорбилась. Нет, не повезло ему с этой поездкой. Он думал разыскать в Питере своего друга молодости Соломона Шлейфера, чтобы с его помощью сделать первый после столь длительного перерыва коммерческий шаг, но нашел лишь его могилу на кладбище и истратил пятьдесят тысяч рублей на помин его души в синагоге. Деньги по нынешним временам невеликие, но ему же еще нужно возвратиться в Моздок и привезти внуку Шлеме обещанную новую рубашку. К тому же он вчера не выдержал характера, проходя мимо закусочной, что на Мойке, и тем самым нанес непоправимый ущерб своему капиталу. Наутро он попытался выправить бедственное положение, намереваясь пустить товар подороже богатой публике, гуляющей по набережной у Дворцового моста под покровительственной дланью Медного всадника, но богачи в последние дни, казалось, все вымерли до единого, а вместо них по мостовой бродила туда-сюда всякая рвань и голь перекатная с солдатами и матросами вперемешку.
— Почем, дед, семечки? — остановился перед мешком мастеровой с винтовкой за плечом.
— Дешевле дешевого, — обрадовался Мойше, заглядывая покупателю в глаза с собачьим умилением. — Клянусь ослиной челюстью, которой Самсон поразил филистимлян, таких семечек вы не найдете, если даже поедете, упаси вас бог, в Жмеринку. Вы посмотрите, какие они крупные и ароматные — это же грецкие орехи, а не семечки.
— Семечки как семечки, — покупатель недоуменно воззрился на граненый стакан, — а вот мерка действительно особенная. И где ты только, дед, раздобыл такой махонький стаканчик?
Мойше трагически всплеснул руками, закатил под лоб слезящиеся глаза:
— Что он говорит! Вы послушайте, что говорит этот красивый молодой человек! Пусть вам бог пошлет такой маленький кусок золота, как этот стакан. Можно подумать, что я сам его сделал. Пошел на хрустальный завод и...
— С тобой, дед, говорить — цирка не надо, — рассмеялся рабочий. — Почем, спрашиваю, продаешь это дерьмо?
— Двадцать копеек серебром, — вздохнул Мойше, — совсем нипочем.
— Нипочем... — протянул покупатель, крутнув головой. — Ты, видать, от старости с ума спятил. За двадцать копеек можно два фунта хлеба купить.
— Во Владикавказе? — спросил старик, сузив глаза. — Во Владикавказе можно купить и за десять копеек, но не в Питере. Мой бог! У меня сердце не из камня в конце концов: давайте, молодой человек, пятнадцать копеек и наслаждайтесь себе на здоровье.
Покупатель пошуршал в кармане брюк бумажками. Вынув несколько квадратных керенок, протянул продавцу:
— Держи, дед, пятнадцать тысяч.
Мойше страдальчески перекосил лицо:
— Я жестоко извиняюсь, а других у вас нет, да?
— Другие будут, когда будет другая власть. А сейчас бери, какие дают, — подмигнул торговцу рабочий и, опрокинув себе в карман куртки содержимое стакана, пошел прочь.
Старый Мойше поднес керенки к глазам, брезгливо оттопырил нижнюю губу.
— Разве это ксеф [34]? — сказал он сам себе. — Это стыдно сказать что такое, а не деньги. Что можно купить за эти пятнадцать тысяч? Коробку спичек или билет на трамвай. Ох ун вей! Куда подевались царские империалы, звонкие, блестящие, могущественные, как сам Соломон Премудрый, царь израильский.
