«Поговорили, называется», — испугался Степан. Неужели провал? Черт его дернул, этого меньшевика, выкрикнуть здравицу в адрес давно уже скомпрометировавшего себя правительства. Перед глазами тотчас встало усмехающееся лицо Мироныча: «Я вас самих обращу в мусульманскую веру».
— А ну, дайте–ка я скажу! — Степан, растолкав плечом стоящих впереди него кавказцев, пробился к подножке.
— Дорогие земляки! — выкинул он вперед руку, как это делал во время своих выступлений Киров.
— А ты, дюша любезни, тоже нам про Керенский говорить будешь? — перебил его один из«земляков», маленький, словно подросток, чеченец в длинной, едва не до пят черкеске и лохматой, как пудель, шапке. — Если мир будешь сказат, твоя слушать будем, если война сказат — слезай с лестница к чертов матер.
— Уа, нетерпеливый какой! — взмахнул руками оратор, подделываясь под тон чеченца и под настроение всколыхнувшейся от смеха многосотенной толпы. — Ты когда ложился спать с своей женой, не спрашивал, что будет у нее — сын или дочь, а ждал, кого пошлет аллах. Послушай вначале что скажу, потом с трибуны гони.
Людская масса снова всколыхнулась от смеха.
— Не с Керенским и не с войной пришел я к вам, братья мои, — продолжал свою речь Степан, — а пришел я к вам с миром и свободой. Горские народы — свободолюбивые народы. Царь и его власти угнетали их. Революция избавила вас от этого ярма. Так неужели вы пойдете войной на тех, кто освободил вас от многовекового унижения и гнета?
Толпа притихла, вслушиваясь в горячие слова посланца петроградского пролетариата.
— Если бы речь шла только о Керенском и его опозорившем себя правительстве, я бы не стал вас удерживать от решительных действий, — говорил между тем Степан, с каждым словом наращивая голос, — но ведь вы идете и против истинной народной власти — Советов рабочих, крестьянских и солдатских депутатов, чтобы, задушив революцию, вновь посадить на трон царя-кровопийцу. Хотите вы этого?
— Не хотим! — выдохнула толпа в едином порыве. — Правильно! — Степан сделал рукой утверждающий жест. — Довольно вам служить всяческим господам орудием насилия и произвола над трудовым народом. Не к лицу вам носить позорную кличку палачей и душителей свободы. — Степан передохнул, провел ладонью по вспотевшему от напряжения лбу.
— По пути сюда мы встретились с вашей делегацией, — заговорил он снова. — Вы Данела Тогоева знаете?
— Знаем! — раздались отдельные голоса.
— А Георгия Бицаева?
— Как свои шашки!
— Так вот они и их, товарищи говорят сейчас от вашего имени с рабочими Петрограда и обещают им не поднимать казачью шашку над головой революционного пролетариата. Они обещают им также не возвращаться на фронт, а отправиться всем корпусом в родные кавказские края.. Да здравствует мир — без аннексий и контрибуций!
— Ура! — не выдержал чеченец и взмахнул над своей бритой головой лохматой, как тарантул, шапкой. Его голос потонул тотчас в общем нестройном крике. А стоящий неподалеку офицер с погонами подъесаула на белой черкеске скривил губы в презрительной ухмылке.
— Дурья башка! — крикнул он так, чтобы слышали остальные, — орешь «ура», а ты знаешь, что означает этот большевистский лозунг?
Чеченец недоуменно пожал, плечами.
— Аннексия — значит «пощада», контрибуция — «помилование». Вот и получается: мир — без пощады и помилования. Бросишь фронт, придут немцы и вздернут тебя на акациевом суку в твоем ауле без аннексий и контрибуций.
У чеченца сделались глаза круглые, как монеты. Он уже готов был броситься к тамбуру, чтобы сдернуть с него за ноги этого коварного русского, который говорит одно, а думает совсем другое, но его удержал на месте его насмешливый голос:
— Ну зачем же, ваше благородие, так неблагородно искажать смысл латинских слов? — смерил Степан презрительным взглядом «шутника». — Не слушай, земляк, господин офицер просто решил пошутить, — перевел он взгляд на недоумевающего чеченца. Но тот уж и сам понял в чем дело. Растолкав впереди стоящих сослуживцев, он вскарабкался на площадку рядом с оратором и закричал в толпу, безбожно коверкая русские слова:
— Я не знай анекса! Я не хочу Керенский! Я знай: мир — эта карашо, Кавказ карашо, свой аул жить — очин-очин карашо! Айда домой, свой сакля!
Ему охотно и долго аплодировали. Степан счастливо улыбался.
Ночевали делегаты в одной из теплушек вместе с ее хозяевами. Прежде чем уснуть, долго разговаривали с последними о житье-бытье. Вспоминали родные кавказские края. Под хруст овса на зубах лошадей, стоящих в отгороженной досками половине вагона, под их такое мирное пофыркивание.
Среди ночи, когда уснули наконец не только люди, но и лошади, в дверь вагона вдруг забухали кулаком: «Эй, кунак! проснись, пожалуста!» Обитатели вагона подхватились, отодвинули в сторону визжащую на роликах дверь. В нее вскочил запыхавшийся от бега тот самый маленький чеченец, что так бурно реагировал на выступления членов петроградской делегации. Вращая вылупленными глазами и размахивая руками в свете зажженной кем–то парафиновой плошки, он сообщил новость: к эшелону подцепили паровоз!
