Степан вошел в зал ожидания, скользнул взглядом по заполненным пассажирами диванам — Мироныча нигде не видно. Не приехал, значит. Задержался в Смольном или в доме Сергиевского братства на Фурштадтской улице, в котором временно расположился ЦК большевистской партии. Очень остался доволен Мироныч действиями «мусульманской» делегации. «Рабочие Петрограда никогда не забудут оказанной вами помощи» — сказал он взволнованно и прижался лицом к обожженному лицу Степана. Теперь можно возвращаться домой. Оружие и боеприпасы погружены в вагон. Осталось только последний прицепить к попутному составу. Степан присел на диван рядом с какой–то барыней, держащей на коленях клетку с попугаем, напоминающим своим зеленым оперением кавказского щура, что живет в норах по обрывистым берегам Терека. Только у щура клюв тонкий и прямой, а у попугая — толстый и крючком, как у деда Фидарова. И важный он, как хуторской долгожитель: сидит неподвижно на палке, как дед на кошме, и ни на кого не обращает внимания.
— А ну, скажи что–нибудь, — обратился к нему Степан.
Дама снисходительно усмехнулась, а попугай почесал когтем клюв и сказал скрипучим голосом:
— Подайте, люди добрые, на билет несчастному старику, ограбленному бандитами среди бела дня.
Степан оторопело воззрился на языкастую птицу, которой зачем–то понадобился билет, и сквозь прутья клетки увидел протянутую к хозяйке попугая худую дрожащую руку.
Степан поднял глаза чуть выше — над клеткой возвышалась непокрытая седая голова Мойше со слезящимися, близко посаженными к горбатому, как у попугая, носу бледнолиловыми глазами и взлохмаченной остроконечной бородой неопределенного цвета.
— Кого я вижу! — вскричал обрадованно нищий старик, повстречавшись взглядом со своим недавним спутником. — Пусть я не увижу никогда больше гуся, начиненного яблоками, если это не тот самый молодой человек, с которым я имел радость ехать в этот проклятый город. Я жестоко извиняюсь, но, мне кажется, что вы возвращаетесь домой.
— Да, я еду в Моздок, — подтвердил его догадку Степан. — А вы разве не едете?
Старик замялся, конфузливо крутнул бороду:
— Видите ли... я бы с удовольствием, если бы вы меня опять втащили через окно: у меня–таки нет ни копейки денег на дорогу.
Степан засмеялся:
— Зачем же через окно? Я могу вас провезти в отдельном вагоне. Только... вы, наверно, не захотите ехать в товарном?
— Мой бог! — вскричал Мойше. — Что он такое говорит, этот молодой человек! Я не захочу ехать в товарном вагоне? Да я бы уехал отсюда на своей вонючей бочке. Можно, я немного присяду? — попросил он робко.
— Отчего же... садитесь, пожалуйста, — придвинул к себе свой саквояж Степан, освобождая место для старика.
Мойше сел, с откровенным вожделением уставился на саквояж соседа.
— Пусть я буду навеки презираем, как Хам, не прикрывший наготу отца своего, но... не найдется ли у вас, молодой человек, кусочка хлеба?
У Степана еще ярче закраснелось обожженное паром лицо. Он поспешно открыл саквояж.
— Вот... берите, — протянул голодному старику ломоть зеленого, как сырая глина, хлеба. — Есть еще немного сала, но вы, наверно, по религиозным соображениям...
Мойше дрожащей рукой схватил хлеб, поспешно, словно боясь, что его могут забрать назад, заработал челюстями.
— Что вы такое говорите, помилуй вас бог, — выговорил он между двумя судорожными глотками. — Какие могут быть религиозные соображения, когда человек не ел два дня. Ох ун вей мир! Давайте сюда ваше сало и да смажет оно вам щель в заборе, через которую, может быть, придется протискиваться в рай. Как сказано в «Мидраше»: «перебрался туда, где редьки с салом не едят».
Ну и аппетит у этого деда! Степан смотрел ему в рот и удивлялся, с какой проворностью глотает он пищу.
— Мне помнится, — обратился он к нему, — вы везли в Петроград семечки.
Мойше сокрушенно покачал головой.
— Разве семечки нужно везти в Петроград, когда в нем происходят революции? — вопросом на вопрос ответил он.
— А что нужно везти?
— Патроны, — прищурился старый еврей и поднял кверху указательный палец.
Казбек уже подходил к Успенской площади, когда его окликнули из Кривого переулка:
— Эй, кунак! Ты куда это шлепаешь?
Казбек повернулся на оклик и увидел своих приятелей Мишку и Шлемку.
— В школу иду, — улыбнулся он, подходя к ним.
Приятели переглянулись, не вынимая рук из карманов штанов, обошли вокруг школьника, брезгливо поморщились.
— Гля, и правда в школу, — произнес Мишка и, вынув руку из кармана, хлопнул по ранцу, висящему у Казбека за плечами на настоящих кожаных ремнях с блестящими пряжками. — В приходскую, что ли?
— Ага, в приходской, — подтвердил Казбек.
— С такой сумкой можно бы и в реальное.
— В реальный не приняли. Сона ходила, ей сказали: в осетинской школа пускай идет.
— У тебя же зять начальник.
— А он в Петроград уехал. Еще не вернулся.
Помолчали, не зная о чем говорить дальше.
— Давно, видать, тебя не драли, — возобновил разговор Мишка.
— Зачем так говоришь? — не понял Казбек.
