— А затем, что в школе учеников дерут, как Сидорову козу. На урок опоздал — дерут, что–либо не выучил — опять дерут. Мне Жорка Соколов рассказывал: не жизнь — каторга. А мы вот купаться идем.
— Нельзя уже купаться: вода в Тереке холодный, — возразил Казбек. — Пойдем лучше в школу.
— Была охота, — пренебрежительно цвыкнул сквозь зубы Мишка, но не выдержал тона и признался: — У тебя хорошо, сеструха богатая: ботинки купила и ранец настоящий, а у меня штанов даже нету, чтобы в школу идти. Вот батька вернется с войны...
— А ты почему не идешь? — спросил Казбек у Шлемки.
— Мне нельзя в приходской школе учиться, — вздохнул Шлемка, — стараясь не глядеть на Казбеков ранец, — евреев туда не принимают: вера не та. Дед сказал, что когда разбогатеет, отвезет меня в хедер к ребу Шамису.
— Хорошо быть грамотным, — сказал Казбек, возобновляя прерванный путь. — Я уже два буква знаю: «А» и «Б».
— «А» и «Б» сидели на трубе, — передразнил грамотея Мишка, шагая рядом с ним. — Вон Шлемка «Боже, царя храни» на бутылках играет и то не хвастается.
— «Боже, царя храни» нельзя играть — это контрреволюция, — с трудом выговорил новое слово Казбек, — Я вчера возле Совдепа слыхал очень красивый музыка — оркестр играл, «Интернационал» называется.
— Фе! — изогнул тонкие губы Шлемка. — Я тоже смогу сыграть «Интернационал», только бы, услышать разок. Ты мне пропой, я вмиг схватываю.
Казбек не стал долго ломаться.
— Слушай, — сказал он и запел, размахивая руками в такт своим шагам:
В это время ребята подошли к Успенскому собору.
— Этта что еще такое! — гаркнул проходящий мимо горожанин в черном картузе и длинных до колен сапогах, которые он при ходьбе ставил так, словно боялся наступить на стекло или вот-вот пустится отплясывать лезгинку. — Я тебе покажу — «Интернационал»! Эй, Змеющенко! — поманил он рукой стоящего возле казачьей конюшни милиционера с желтыми, как ржаные снопы, усами и огромным револьвером на ремне поверх форменной белой тужурки с блестящими пуговицами, — отведи в участок этих злодеев.
Но «злодеи» не стали дожидаться, пока их отведут в участок в следующее мгновенье они уже бежали мимо собора к школьному зданию и вскоре смешались с ватагой учеников. Сегодня был первый день занятий, и настроение у школьников праздничное.
В сторонке, у ограды, стояла толпа обывателей и, грызя семечки, умилялась игрой своих чад, приведенных в сей храм науки под недремлющее око настоятеля Успенского собора отца Феофила, готовящегося в это время к торжественному богослужению.
Вскоре на паперти собора показался церковный сторож и позвонил похожим на ботало колокольчиком.
— Заходите, охломоны, в класс, — ворчал он при этом, — а то отец Феофил уже спарился в ризе.
Все бросились к школьному крыльцу.
— Мы тебя будем ждать у казачьей конюшни, — грустно улыбнулся Казбеку Шлемка: ему очень хотелось зайти вместе со всеми в школьное помещение.
— Хорошо, — обрадовался Казбек, — я — скоро: поучусь чуть-чуть — и на Терек айда. Я вас сам учить буду: мне учитель расскажет, а я — вам.
— Ладно, ступай, учитель, — усмехнулся Мишка и, дернув Шлемку за рукав: пошли, мол, независимо зашагал прочь от школы.
А Казбек вошел в класс и сел за парту.
Тотчас в двери появился отец Феофил в пасхальной голубой ризе. Он вплыл в класс торжественно и важно, словно корабль в гавань, и, осенив вставших учеников крестным знамением, затянул дребезжащим голосом:
— Преблажий господи! Ниспошли нам благодать духа твоего святого, дарствующего и укрепляющего душевные наши силы...
В то время, как отец Феофил в своей молитве обращался с просьбой к святому пророку Науму наставить «на ум» отроков и отроковиц, кто–то жгуче щелкнул Казбека по затылку. Он оглянулся и увидел скривившуюся физиономию одного из учеников лет семнадцати от роду. Верзила выразительно дул на ноготь среднего пальца, показывая тем самым, как ему больно от удара по Казбековой макушке. Казбек незаметно от батюшки сунул под нос обидчику кулак, чем от души развеселил его.
— Показать тебе, как Чингисхан на Русь ходил? — нагнулся он к Казбекову уху.
Казбек промолчал, почесывая вскочившую на затылке шишку.
— Ладно, я тебе покажу на перемене, — пообещал верзила и подхватил могучим баритоном завершающий аккорд молитвы:
— Ами-инь!
Молебен кончился. Родители с просветленными лицами ушли домой, а их дети уселись вновь за парты, каждый в своем отделении. В классе их было три. В первом отделении оказались малыши, игравшие на школьном дворе в прятки, во втором—подростки, любившие чехарду, в третьем — юнцы и парни, предпочитавшие всем видам игр картежную.
— А теперь признавайтесь, мазепы, кто из вас пел под стенами божьего храма большевистский гимн? — спросил отец Феофил, усаживаясь за столик учителя и прокалывая по очереди глазами-шильцами замерших перед ним учеников.
