— Меня зовут Олимпиада Васильевна, — представилась учительница. — Ты, Марфа, чему оскаляешься? — ткнула она линейкой в сторону пышногрудой, румяной девицы, сидящей в третьем отделении. — Ты же окончила школу, зачем снова пришла?
— Дома скучно, — ответила Марфа, конфузясь. — Я только до пасхи посидю, а там — в поле.
— Ну ладно, садись, — махнула линейкой учительница. — Соколов Георгий, читай молитву.
— Да ведь только что молебен служили, — возразил Соколов.
— Не умничай, читай «Верую».
Соколов подошел к иконе, одним духом выпалил молитву.
— Садись, пустомеля. Протарахтел, как арба на мостовой, — без всякого выражения.
— Зато он на проспекте выражается, аж фонари наземь падают, — подал реплику Афанасий, и весь класс заржал, словно табун жеребчиков.
Учительница порозовела от негодования.
— Иди сюда, — произнесла она зловещим голосом.
Подлегаев подошел.
— Протяни ладонь.
— А что я такое сказал? — насупился ученик, но ладонь протянул. Рраз! На ладони от удара линейкой вспухла белая полоса. — Иди на место, орясина.
Ученик сел за парту. Показал соседу вспухшую ладонь и что–то прошептал ему на ухо, сжигая учительницу ненавидящим взглядом.
Правду Мишка сказал: ничего хорошего в этом учении нет. Еще не прошло и двух месяцев с начала занятий, а уже до того надоело...
А тут еще посадили его за одну парту с девчонкой Нюркой Федотовой. Наказание заслуженное, но чересчур уж позорное — сидеть рядом с «бабой». И дернула же его нелегкая сунуть в дырочку на учительском столе пистон от ружейного патрона с гвоздиком сверху. Эффект получился потрясающий. Учительница, обозвав кого–то из питомцев обалдуем, ударила в сердцах линейкой по столу и... оглушенная выстрелом, в изнеможении опустилась на стул.
Казбек искоса посмотрел на соседку: пухлые щеки, вздернутый нос, из–под платка торчит русая косичка с бантиком на конце — уродина. На перемене совала ему яблоко в руку — подлизывается. Казбек, конечно, подарка не взял. Вот если бы яблоко дала ему Дорька Невдашова, он бы не отказался. Дорька, это тебе не Нюрка, с ней сидеть за одной партой — одно бы удовольствие. Казбек вздохнул, вспомнив недавнее прошлое. Перед глазами заколыхалась теплыми волнами терская котлубань, в которой он учился плавать под руководством бедовой казачки — чудесное место. А еще чудесней — Дорькины сияющие весельем глаза и пахнущие солнцем волосы. Казбек в сердцах дернул за русую косичку, и отвернулся к окну, за которым с близстоящего тополя падали, кружась, желтые листья.
— Мужик-ежик, — прошептала ему в ухо дрожащим от слез голосом соседка, но Казбек в ответ даже не пошевельнулся. Хорошо бы сейчас с приятелями поиграть в абреков где–нибудь на Коске...
— А ну, азиат, скажи–ка нам восьмую заповедь, — донесся к нему сквозь голубое облако мечты дребезжащий голос преподавателя закона божьего.
Казбек вскочил, уставился испуганным взглядом в синюю шелковую рясу с блестящей на ней серебряной цепью и таким же крестом.
— Восьмой заповед... — стал он мучительно припоминать пройденный материал. — «Почитай отца своего»... нет, не так. «Не прелюбы сотвори», — выпалил с облегчением.
— Дурак, — изрек отец Феофил, с грустью поглядев на спрашиваемого. — Не «не прелюбы сотвори», а «не сотвори прелюбы», мазепа. Причем, это из седьмой заповеди. Ты яйца крал? — задал он наводящий вопрос.
— Нет, батюшка, у нас курица совсем нету.
— Да не свои, охломон, кто ж у себя крадет? У соседей крал?
— Не-е... А, вспомнил! — улыбнулся Казбек: — «Не укради», говорит восьмой заповед.
— То–то, турок. Садись. А теперь пусть нам скажет Афанасий, кого запрещает убивать шестая заповедь?
Подлегаев грохнул крышкой парты, отчего узенькое личико отца Феофила съежилось еще больше.
— Убивать нельзя: казаков, еще всякое начальство и тех, кто служит царю... нет, не царю, а этому... Временному правительству, отечеству и церкви, — отрапортовал Подлегаев.
— Молодец! Садись. А кого заповедь разрешает убивать? Ну–ка, перечисли, Фрол.
— Можно убивать неприятеля на войне, — одним духом выпалил Фрол Пелипенко, сын плотника.
— А помимо войны, каких еще врагов веры Христовой можно убивать? — продолжал допытываться святой отец.
— Можно убивать внутренних врагов, тех, кто не верует в бога, идет против начальства: революционеров, сицилистов, мужиков, которые бунтуют.
— Правильно. Церковь разрешает убивать врагов веры и отечества. И не только разрешает, но и прощает, если в усердии своем ненароком убьешь невиноватого, — дополнил и исправил отец Феофил недостаточно четкую формулировку заповеди господней.
Скрипнула дверь, и в проеме показалась лысая голова ктитора.
— Революция, батюшка, — сообщил ктитор с таким будничным видом, словно на школьный двор въехал воз с дровами.
— Что?! Какая еще революция? — крутнулся на стуле отец Феофил, и у него быстро-быстро задергалось правое веко.
— Социалистическая.
В классе поднялся галдеж.
— Цытьте, каторжники! — хлопнул ладонью по столу отец Феофил, приходя в себя от поразительной новости. — От кого ты услышал эту ересь? — впился острыми глазками в плоское лицо церковного служителя.
