У Казбека оборвалось и покатилось куда–то вниз сердце. В классе стало так тихо, что было слышно, как бьется об оконное стекло муха.
— Онемели, байстрюки? — повысил голос святой отец и хлопнул тощей ручкой по крышке стола. — Если у вас, неумытые рожи, есть хоть капля мужества, вы признаетесь в своих богомерзких поступках и соответственно понесете за это наказание, гм-гм... разумеется, вдвое меньшее.
В ответ — ни гу-гу: среди учащихся Успенской церковноприходской школы не нашлось мужественных.
— А ну, положите на столы свои грязные торбы, — приказал духовный наставник.
Тотчас застучали крышки парт, и на них улеглись ученические сумки всевозможных покроев и размеров, но одного и того же материала—холста. Лишь Казбеков ранец своим аристократическим глянцем вносил диссонанс в эту простонародную гармонию. К нему–то и направил свои стопы отец Феофил.
— Молчишь, каторжник? — он схватил Казбека за ухо и молча повел к стоящему в углу класса киоту с иконой и горящей лампадой перед ней. На золоченой доске был изображен Христос в красной с голубым рубашке и с книгой в руках, на которой было написано славянскими буквами: «Придите ко мне, все труждающиеся и обремененные, и я успокою вас».
Но Казбек еще не научился читать, и потому надпись его нисколько не успокоила. С замирающим от страха сердцем он ждал, что же с ним будет дальше.
— Нет ничего сокровенного, что не открылось бы, и тайного, чего не узнали бы, — проговорил отец Феофил, вновь усаживаясь за стол вполоборота к провинившемуся. — Кто тебя научил этой бесовской песне?
— Никто не учил, — шмыгнул носом Казбек. — Я слыхал этот песня, когда в Совдепе на митинг был. Там рабочие пели, музыка играл.
— Ты что, нерусский? — нахмурился священник.
— Ага, осетин.
— Почему ж ты не в осетинской школе?
— Сестра сказала, в русской школе учиться хорошо.
— А как тебя зовут?
— Казбек.
Отец Феофил поморгал увядшими глазками:
— Гм... Где–то я уже слыхал это варварское имя. Ты случайно не в нашем храме крещался, раб божий?
— Ага, в храме. Мой отец Данел говорил, ты меня крестил.
— Не «ты», а «вы», азиат. И надо добавлять: «батюшка».
— Вы азиат, батюшка, — послушно повторил Казбек, а класс почему–то взревел от хохота.
— Дурак ты, братец, — сморщил отец Феофил птичий нос и плюнул себе на парчу. — Стань на колени перед иконой, отбей господу десять поклонов и не пой больше богомерзских псалмов.
— Я не умею считать, батюшка, — признался Казбек, а сидящие за партами вновь захихикали.
— Цыть, окаянные! — прикрикнул на них батюшка и опалил Казбека испепеляющим взглядом. — Поклонись, азиат, столько раз, сколько у тебя на руках пальцев.
Казбек послушно стал отбивать поклоны, а духовный пастырь принялся проповедовать ученикам христианское смирение сильным мира сего.
— Итак, отдавай всякому должное: кому подать — подать, кому оброк — оброк, кому страх — страх, — поднял он в конце своей речи желтый, как прошлогодняя камышина, палец. — И даже в мыслях твоих не злословь богатого: потому что птица небесная может перенесть слово твое и крылатая — пересказать речь твою.
— А вам, батюшка, какая птица наябедничала на этого осетина? — донесся с задней парты третьего отделения насмешливый голос, и Казбек узнал того самого верзилу, что наградил его во время молебна щелбанцом.
— Это ты, Подлегаев? — отозвался батюшка, вперяя в отчаянного парня стрелы своих глаз. — Опять в третьем отделении сидишь, дылда. Университет тебе здесь, что ли?
— Да рази ж я пришел бы, ежли бы не папака, — поднялся из–за парты Подлегаев, — Чем собак, говорит, гонять по улице, лучше в школе сидеть.
— Тебе, Афанасий, жениться пора, а ты все учишься.
— Папака сказали, к осени женют, ежли к тому времю на фронт не заберут.
— Ну иди, мерзавец, в «Иерусалим», постой на коленях рядом с этим, — предложил святой отец, не повышая голоса. — Двадцать поклонов отбей Спасителю.
— За что, батюшка?
— За глупость.
Подлегаев поднялся из–за парты, пошел вразвалку под смешки товарищей к иконе.
— А тебе я все же на перемене покажу, как Чингисхан ходил на Русь, — шепнул он Казбеку, становясь рядом с ним на колени.
— Ладно, — согласился Казбек, с восхищением взглядывая на отважного одноклассника.
Отбыв наказание, провинившиеся возвратились на свои места, а отец Феофил, обозвав их еще раз мерзавцами, снова выплыл из класса, как корабль из гавани. Вместо него показалась в дверях учительница, худая и плоская, с длинным острым носом на изжелта-бледном лице. Сухая, строгая голова ее была увенчана копной черных завитых волос. Она удивительно напоминала собой длинную жердь с вороньим гнездом на макушке, если бы вырядить эту жердь в такое же черное, длинное до полу платье с белым воротником. Учительница держала в правой руке линейку, причем, с таким видом, словно это был царский скипетр или, по крайней мере, атаманский жезл.
— Здравствуйте, дети, — сказала она низким, как у мужчины, голосом.
— Здравствуйте, — вразнобой ответили дети.
