В христианстве есть понятие теодицеи. Это оправдание бога за то, что существует зло. Еще на довольно раннем этапе развития христианства люди стали недоумевать: как мог Бог допустить существование зла, как мог создать такой мир, где человеку приходится столько страдать? Что же это за Бог? Богословам и христианским философам пришлось придумывать оправдание Ему.
А что буддисты? В христианстве Абсолют, регулирующий судьбы людей, – это Бог, а в буддизме – карма. Все твои деяния в прошлых рождениях ответственны за твои страдания или радости в настоящем. Мол, сам виноват. Хорошо, я согласна: грешил в прошлом – родись червяком! Но зачем – родись сначала счастливой женщиной, а потом испытай жуткую жуть. Какие-то изуверские подсчеты у этой кармы. И почему ни один буддист не восстал против такой кармы, как восставали христиане против своего Бога? Почему так покорно верят в нее? Почему никогда не усомнились в ее справедливости?
Нет, я не буддист.
Я не люблю ни Федора Достоевского, ни Льва Толстого. Достоевского – за надрыв и всяких сонечек мармеладовых. Льва Толстого – за то, что он все время учит. Еще за то, что не лишен был позерства, хотя играл роль мудреца. Сочинил знаменитую фразу о том, что «все счастливые семьи похожи друг на друга, а каждая несчастливая семья несчастлива по-своему» явно не потому, что считал это истиной, а просто для красного словца. Не мог же он не понимать, что счастливые семьи тоже счастливы по-своему.
Охота была страстью Джалбу, нет, не страстью, а образом жизни. Месяцами он слонялся по степи и лесам. На тарбаганов, косуль, лис охотиться не любил. Это было легко.
Охотой на них Джалбу и занимался. Продавал шкуркы часто за бесценок, а иногда и вовсе отдавал. Не это было для него главным.
Джалбу была из довольно зажиточной семьи. В восемь лет его отдали в монахи, но парнишка сбежал из монастыря. Если бы он женился, ему бы выделили достаточно скота и поставили хорошую юрту. Но он и не собирался жениться. Наведываясь к родным, жил у брата. Часто ночевал под телегой. Юрты не имел. Даже это жилище, на самом деле жестко дающее почувствовать близость к природе, было ему тесно. На охоте спал в степи, накрыв голову полой халата. Главная забота Джалбу была лошадь и ружье. Их он холил и лелеял.
Была поздняя осень. Укрывшись от ветра в небольшом овраге, Джалбу устроился на ночевку. Он разделал подстреленную косулю, пожарил мясо на огне, был сыт и доволен. Вдруг послышался детский плач. Младенческий. Джалбу прислушался. Да, в нескольких километрах отсюда плакал ребенок. Поскакав туда, Джалбу увидел между двух камней в небольшом укрытии женщину, а рядом с ней хнычущего младенцы. Женщина то ли спала, то ли была без сознания. Взвалив ее себе на спину и кое-как привязав кушаком, приладив младенца к груди, Джалбу ночью поскакал к брату.
На рассвете он добрался до стойбища. Сполз с коня, внес женщину и ребенка в юрту. Жена и старшая дочь брата обтерли младенца, очистили от испражнений, в которых он лежал, завернули в свежие пеленки из овчины, дали соску в виде тряпицы, сбмоченной в молоке с водой. Ребенок жадно зачмокал. Помирать он не собирался. Это был мальчик, нескольких недель от роду.
С его матерью оказалось хуже. В себя она не приходила, металась в горячке, бредила. Лекарь, которого позвал брат, сказал, что у нее переломаны ребра и нога. Он долго руками сжимал и разглаживал ее грудь и ногу, прилаживая обломки костей друг к другу. Потом велел на несколько часов завернуть женщину в свежую шкуру барана, после чего обмыть тело и обернуть тканью. Оставил какие-то пилюли, наказав сделать раствор и вливать его в рот больной. Пообещал прийти еще:
