Но вернемся в Ташкент. Дело было летом, когда запахи приобретают жгучий, дурманящий характер. Вокруг еще бродят местные Сайфуддины… Представляете? Нет, вы не представляете.
Запахи у меня, как и у многих, вызывают более тонкие, неуловимые и щемящие ассоциации, чем цвет или звук. Я хотела бы поехать в Крым, только чтобы выйти из самолета и окунуться в жаркий запах моря, эвкалиптов, шиповника и пр. Запахи моего детства – пыль, прибитая летним дождем у свежих деревянных заборов Улан-Батора. Или флоксы – сладкий, парфюмерный запах. Наша соседка по коммунальной квартире в Ленинграде ставила вазу с флоксами на стол. Проходя мимо ее комнаты, я вдыхала цветочный аромат. Если сейчас вдруг ощущаю похожие запахи, я столбенею от счастья.
Восприятие цвета и звука, т.е. зрение и слух, породили великие виды искусства. Вкус и осязание участвуют в полезных для человека действиях – поглощении пищи и продолжении рода. Если бы в них не было привлекательности, может быть, человек перестал бы есть и вступать в соитие с другими особями. Просто по присущей ему лени. А обоняние?! Оно-то что?
Восточные люди были близки к созданию такого вида искусства. Они считали, что богам надо приносить жертвы всеми теми вещами, которые дают наслаждение. Поэтому включали в число жертвенных предметов приятные запахи: воскурение, ароматы цветов. Уж не говоря про лечебные свойства запахов. Ранним летом в пору цветения вереска в Монголии на горных склонах можно встретить сидящих там и сям людей, глубокомысленно вдыхающих его аромат. Это очень полезно для здоровья, считают они.
Сидя в полузабытьи в номере жаркой ташкентской гостиницы с тремя своими друзьями, я подумала, что запахи могли бы стать основой для особого вида искусства. Из них создавались бы симфонии, оратории и кантаты. Один солист сменяет другого. Вдруг вступает хор. Чуть слышны скрипки, звук нарастает, гремят духовые…
Основу закладывает Афанасий Петрович – такая грунтовка. Она многоголосая, многооттеночная. С этим полотном конкурирует тема Ма Шаоци. Яркая, нарастающая, постепенно вытесняющая тему Афанасия Петровича, хотя последняя часто и успешно спорит с ней, выбрасывая струи то там, то сям. На этом фоне вдруг гремит Бадамцэрэн. Тра-та-та-та!!! Тра-та-та-та!!! Он подавляет темы Афанасия Петровича и Ма Шаоци своим мощным колоритом. Бараний жир это вам не жалкий чесночный соус и наскучивший аромат алкоголя…
Чего-то не хватает. Какое-то фольклорное произведение, сыгранное силами поселкового коллектива. Исполнено с первозданной простотой, грубовато, искренне, но нет какого-то оттенка, придававшего бы произведению изысканности.
А! Тут выхожу я! С флоксами!
Тэртон97 Мандавасарпини98 был сумасшедшим. Какой нормальный человек в наше время будет называть себя тэртоном, да еще Мандавасарпини? А он называл. Причем, не просто тэртоном, а тэртоном-блохой. Жена и дети старались скрыть безумие мужа и отца. Когда кто-нибудь заходил к ним в гости, они говорили, что отец отдыхает или куда-то ушел. Если же тэртон Мандавасарпини выходил к гостям и затевал с ними нехитрую беседу, домашние не давали ему много говорить. Выглядело это не очень прилично, гости уходили в недоумении, считая, что это не тэртон Мандавасарпини сошел с ума, а его жена и дети ведут себя не подобающим образом.
Тэртон Мандавасарпини был на самом деле шофером третьей автобазы, располагавшейся в районе Толгойт города Улан-Батора. Звали его Бат-Очир. Лет ему было 52. Детей – семеро. Двое внуков. Жена держала магазинчик на выезде из города. Он владел машиной «Делика». Летом возил туристов. Живи – не хочу. Так нет! Случилась с ним беда.
Однажды они вместе с друзьями из автобазы посидели немного. Посидели культурно, но напились сильно. Пошли домой. По дороге встретилась большая яма. Бат-Очир в нее упал. Ну, упал и упал, что такого. Ребята его вытащили. Но когда тащили, он три раза падал обратно. Не удерживали. Так вот, на какой раз, не знаю, но он стукнулся головой. Очень неудачно.
Ночью ему приснился кошмар. Накрыла какая-то жуткая тоска. Даже в пот бросило. Он проснулся, сел на кровати, свесил ноги. Тоска – это не монгольская болезнь. Но как еще назвать чувство, когда все плохо, а причины нет? Бат-Очир вышел на воздух. Присел на ступеньки своего домика. Домик был крепкий, ладный. Закурил. Посмотрел на монгольское звездное небо. Оно было огромным, глубоким, бездонным. Говорило о вечности. Но Бат-Очир слушал, как душа саднит. Попил остывшего чаю. Только стал пристраиваться под бок к сопевшей жене, как его осенило – тоска оттого, что он в прошлом рождении был блохой и кусал Нагарджуну, когда тот занимался медитацией. Фу-ты! Ну, теперь все понятно!
