В Улан-Баторе жизнь пошла своим чередом. Радна работала, дети учились. Джалбу все-таки поехал с Радной. Он то пропадал на несколько месяцев, то появлялся. Никогда ни одним словом не попрекнула его Радна: понимала, что без свободы он жить не может. А окончательно расстаться с ним – об этом она даже думать не хотела. Друзья сначала с недоумением смотрели на эту пару, а потом привыкли. Очень полная, белолицая женщина под пятьдесят. Хромая. Умная. Образованная. Бурятские женщины вообще склонны к авторитарности, а тут еще несколько лет работы руководителем – Радна превратилась в жесткую, властную даму. Рядом с ней – худонский парень лет на десять младше. Черный, корявый. Читать так и не выучился. Мылся только после скандалов. Говорил мало, а иногда казалось, что и вовсе не умеет. Когда оставался в городе, сидел у печки и курил. Мясо разделывал мастерски. Не ходил в гости к друзьям Радны отмечать Новый год там или еще что-нибудь такое. Своих друзей у него не было. Люля немного презирала его, стеснялась.
Так и жили, пока в 1938-м Радну не арестовали. В один зимний день были посажены в «черные юрты»96 все иностранные жены монголов. Через два месяца их выпустили. Так никто и не понял, почему арестовали, почему выпустили.
Женщины сидели в одной юрте, мужчины в нескольких других. Кстати, однажды Верочка увидела в дверной проем, как цырик вел маленького, худенького человека. Это был мой папа. Но сейчас не об этом…
За несколько дней до освобождения в юрту вошел офицер госбезопасности. Он медленно окинул взглядом всех женщин, подумал и указал пальцем на Радну:
– Ты! Выходи!
Радна вышла. Через минуту раздался выстрел. Что уж там не сходилось у госбезопасности, почему один человек был лишний, теперь не узнает никто.
После смерти Радны Джалбу, наконец, осел. Стал работать истопником в Учкоме. Я его помню. Он часто приходил к нам. Молча сидел на полу у папы в кабинете и пил чай. Маму любил очень.
Дети выучились и разлетелись. Джама вышла замуж за венгра. Мальчишки жили отдельно, правда, часто заглядывали к отцу. Джалбу так и умер бобылем.
Были они счастливы? По-моему, да.
Я знала трех представителей мира запахов. Одного звали Готовын Бадамцэрэн. Другого Афанасий Петрович Жиркин. Третьего Ма Шаоци. Говорят, в их компании были и другие – Махмуд Юнус-бей, Кумараджива, кто-то еще. Но я с ними была не знакома, а первых трех знала очень хорошо. Просто – родные люди.
Однажды они поехали в Ташкент на какой-то конгресс. В гостинице их поселили в один номер. Тогда были такие времена: гостиниц мало, стандарты западного общежития известны плохо. Поселили и посели. Да мои друзья и не возражали. Что тут такого? Но «такого» было. Потому что меня назначили к ним помощником. Собственно говоря, я была переводчиком у Готовын Бадамцэрэна. Китайского переводчика не оказалось, и Ма Шаоци прикрепили ко мне. А Афанасий Петрович прибился сам. Поэтому я все время с ними общалась в этом гостиничном номере.
Начнем с Афанасия Петровича. Он как средний русский мужчина любил выпить и делал это регулярно. А мыться, наоборот, не любил и в этом вопросе регулярность исключил напрочь. Хотя был пахуч, и основательно. Выпив вечером, он считал обязательным опохмелиться. Не будучи алкашом, он непременно закусывал, утром – обычно селедочкой с лучком. Чтобы прибить запах алкоголя – все же на конгрессе он как-то был не к месту, – Афанасий Петрович обильно поливал себя одеколоном «Саша». Потом он садился в кресло, снимал башмаки и начинал править свой доклад.
Ма Шаоци с уважением смотрел на Афанасия Петровича. Важный человек Афанасий Петрович, если может вставлять в свой доклад разные слова и фразы, а другие вычеркивать. Доклад Ма Шаоци был давно написан кем-то, многократно проверен специальными людьми и заверен в обкоме партии. Ма Шаоци только несколько раз прочитал его для тренировки, чтобы говорить громко и без запинок. Восхищаясь Афанасием Петровичем, Ма Шаоци доставал из огромного чемодана китайскую снедь в пакетиках. Овощи в пудре с перцем, плавающие в кунжутном масле, кусочки сыра тофу в соусе из тухлой рыбы, куриные лапки в чесноке и сахаре, еще что-то. По номеру моментально расползался запах китайской харчевни. Острый, специфичный.
В это время входил Бадамцэрэн. Аромат, который источал мой монгольский подопечный, был цельный, единый, не имевший никаких оттенков или побочных ноток. Но он был очень мощный, очень. Бараний жир. Так как монголы всё готовили на этом продукте, он въедался в одежду, вещи, книги, утварь. Приезжая из Монголии, мы открывали чемодан, и оттуда шел знакомый дух. Вот так однажды мой брат, вернувшись из Монголии и разбирая вещи, взял что-то, подозвал сына и сказал: «Нюхай и запоминай, это пахнет Монголией!» Тот тут же подозвал младшего брата, показал ему кулак (он не понял, что в руке у отца что-то было) и сказал: «Монголией пахнет! Понял?!» Жест привился у нас в семье. В последнее время этот запах стал исчезать. Монголы перешли на рафинированное подсолнечное масло…
