– Не суетись, прорвемся. Во-первых, баксы есть у меня, иначе не предлагал бы, а во-вторых, золотишко твое по той же статье идет, по ней самой, родимой, восемьдесят восьмой, «бабочке». Только времена нынче не те, и власть советская сейчас на дворе весьма условно.
Обсудив все нюансы и видимые подводные камни и условившись о кодовых словах, которыми будут обсуждать по телефону дела их бизнеса, друзья и придумали ему то самое название «Алмар». Расставались тепло и подробно, зная, что в следующий раз теперь увидятся только в кабаке на отвальной, где народу будет столько, что уж не поговоришь по-людски, и еще один раз, уже последний, на перроне.
Железнодорожным рейсом Рига – Москва в 1988–90 годах пользовались многие будущие репатрианты из Латвии и Марк Аркадьевич в том числе. Прямой авиарейс Рига – Тель-Авив впервые открыли в марте девяносто первого, а тогда путь в Израиль лежал через главный город СССР, столицу ОВИРа. До Москвы летали самолеты «Аэрофлота», но по дороге на репатриацию многие охотнее выбирали поезд.
В поезд «больше влезало» – договорившись с проводницей, легче было пристроить те многочисленные баулы, в которых, уезжая навсегда, будущие израильтяне везли с собой самое необходимое. В «необходимое» пытались впихнуть как можно больше.
Не то чтобы люди сомневались, что Сохнут в целости и сохранности доставит на новую родину их имущество, отправленное в контейнерах морем. Хотя, конечно, не доверяли и ночей не спали, пытаясь угадать, где эти контейнеры разграбят – на таможне, в порту отправки или по дороге. А потом мучительно ожидали необходимые предметы быта месяцами, всем ульпаном обсуждая, у кого багаж пришел, у кого прийти должен и какие по дороге случились потери и утраты. Получив заветные ящики, с удивлением понимали, что боялись, как всегда, не того – зачастую вещи прибывали нетронутыми, но весьма утомленными многомесячной дорогой – отсыревшие, сгнившие и заплесневелые.
В общем, с нашим постоянным еврейским «на всякий случай» дальновидный народ пытался по максимуму использовать понятие «ручная кладь». В результате кладь дичала, отбиваясь от рук, и под определение «ручной» уже не подходила никак. У «Аэрофлота» были на сей счет строгие инструкции, тоже «на всякий случай», обойти которые нельзя было и за деньги. Поездные проводницы, быстро раскусив конъюнктуру эмигрантского рынка, брали на борт почти любое количество багажа – естественно, за соответствующее вознаграждение. Поезд – не самолет, он с нашими перевесами справлялся.
В поездах также дешевле было отправиться многочисленным родственникам, провожавшим отъезжантов до Москвы. Из Риги московский поезд выходил в 19:40 – то есть в семь сорок. Неизвестно, в управление ли латвийской железной дороги еврей с чувством юмора поезда назначал, или наоборот, чиновник-антисемит пошутил. Может, конечно, и случайно так получилось, но в это верили меньше всего.
Отвальные гуляния, начинавшиеся за несколько месяцев до События, достигали своего апогея на перроне. Там-то выливались они слезами пожилых и бесшабашной радостью молодежи. Молодежи, на тот момент еще не знавшей горечи расставаний, проводы давали повод, место встречи и возможность слияния в едином сионистском порыве. Пока девушки торопливо обсуждали, кто с кем расстался перед отъездом, кто кого будет ждать и кто кого обещал потом «вызвать», парни, обнявшись, танцевали «Хава нагилу» прямо на перроне. Поезд встречали улюлюканьем и непременным, впрочем, не всегда трезвым вокалом.
Орали, то есть пели, естественно, «Семь сорок». Поезд величественно вплывал на перрон, со всем безразличием своей железной туши. На несколько секунд вокзал замирал и приходил в движение в совсем другом темпе. Начинались торопливые переговоры с проводницами, спешное запихивание уже совсем отбившейся от рук клади, деление провожающих на тех, кто теперь увидит своих родных очень нескоро, и тех счастливцев, кто поедет с ними до Москвы, последние напутствия, признания, обещания и слезы, слезы, слезы.
В вагоне, уже под стук колес, случались между родными разговоры, никогда раньше не говоренные. Жидкость там делилась по половому признаку – женщины выплакивали количество слез, пропорциональное количеству выпитого мужчинами алкоголя. Старики догоняли корвалолом и прочими каплями. Все пытались угадать, какие еще сюрпризы ожидают их в Москве. Что без сюрпризов не обойдется – знали все.
Марк не был исключением, но, в отличие от многих, запретил себе думать о возможных проблемах, да и вообще не очень вливался в репатриантскую тусовку, держась особняком. Возня с добычей дефицита, учитывая связи, его благополучно миновала, «рисовать» документы нужды не было – родители чистокровным еврейством наделили, подтверждать диплом он в Израиле не собирался, селиться в центре абсорбции тоже, размером корзины абсорбции не интересовался, словом, говорить с ним отьезжающему люду было не о чем.
