Возражать я больше не стала.
Деверь даже вздохнул с облегчением, когда я ему все рассказала. Его лицо расцвело в благодарной улыбке.
Так он начал трудиться в лавке. Я неизменно давала ему кое-какие советы – очень спокойно и почтительно. И он исполнял их без возражений. Работа была деверю в радость. Из проигрывателей, магнитофонов и радиоприемников всегда звучала музыка, так что скучать ему не приходилось.
Мало-помалу дела в лавке заладились.
Однажды ночью меня кто-то вырвал из глубокого сна:
– Вор! Вор! К нам ломятся воры! Просыпайся, да поживей! Они заграбастают все, что у меня есть, негодница ты эдакая. Мне плевать, что ты лишишься своего добра, но, ежели они покусятся на мое, я живьем тебя закопаю…
Я аж подскочила в постели. В окне, у изголовья моей кровати, промелькнули две тени. Они пилили решетку. Но, как только я включила светильник, их и след простыл. Я разбудила мужа. Поднялся шум, но грабителей так и не поймали.
Муж снова уснул, а мне было не до сна. И тут в темноте я разглядела краешек белого сари Пишимы.
– Маги, ну что ты спишь как медведица? Не можешь сберечь сокровища? Все к муженьку своему жмешься! Умри же, умри, умри!.. Неужто тебе совсем не совестно? Все развлекаешься! По вечерам ты наряжаешься, точно потаскуха, чтоб соблазнять своего муженька, – так пусть же тебя одолеет водянка или артрит, или чахотка! Ты превратила мужчину из этого семейства в ягненка… тьфу… тьфу… тьфу… плевать я хотела на такую любовь… тьфу… тьфу… тьфу…
Пишима металась по комнате всю ночь напролет и беспрестанно плевалась: тьфу-тьфу-тьфу. От злости она места себе не находила. Воры едва не похитили ее бесценное добро.
Я чувствовала себя виноватой. Мы жили на нижнем этаже в старом доме, и в комнате у нас была припрятана сотня с лишним бхори золотом. Мы взяли нового слугу и повара. Так что теперь мне приходилось быть начеку.
На следующий же день я купила сейф. Драгоценности Пишимы отправились прямиком туда. Ключи от сейфа хранились у меня. Мы зарабатывали деньги. В иные дни товарооборот у нас переваливал за двадцать тысяч. Сейф и тут пригодился – все безопаснее.
Спустя четыре года после замужества я едва не согрешила. Чуть не поступилась своими принципами. Однажды грянула буря и, распахнув в доме все окна и двери, перевернула мою комнату вверх дном.
Мужу приходилось часто ездить в Калькутту, Дели, а также в Бомбей и даже в Бенарес и Канчипурам. Лавка наша разрасталась. У нас работало пять служащих. Я не любила закупать что-либо в больших количествах и всегда повторяла мужу, что товары надо приобретать у прямых снабженцев, иначе покупатели будут считать нас старомодными недотепами. Это, конечно, дороговато. Зато оптовики – жулики.
К этому времени муж перестал лентяйничать, не то что прежде. Он оживился и был всегда при деле. Мы завозили товары из разных концов Индии. Мы имели дело непосредственно с ткацкими фабриками и мукомольными заводами. И мужу приходилось тогда много разъезжать. По самым утрам, а я днем.
В тот раз муж находился в Южной Индии. А я осталась бурной ночью одна и тут вдруг услышала ласковый голос:
– Ты слышишь меня?
– Слышу.
– За тобой каждый день следит какой-то юноша. Не замечала?
– Нет! – сказала я, сильно удивившись. – Когда же он успевает?
– Плутовка! Не притворяйся. Кто же этот юноша, который следит за тобой, когда ты по вечерам возвращаешься из лавки? Думаешь, я не знаю?
– Я никого не видела.
– Такой красивый малый. Съешь его живьем! Проглоти целиком! Насладись вволю! На свете нет ничего, что можно назвать грехом. Безгрешность – вздор. И думать про нее забудь.
У меня глухо забилось сердце, в горле пересохло.
– Ты такая хорошенькая, а одеваешься, как старьевщица – почему? Никогда не расчесываешься, не облачаешься в изящные одежды, ты приходишь в дом, словно недобрая весть. Почему для тебя, глупая девчонка, не существует других мужчин, кроме твоего муженька?
– Потише, Пишима! Грешно даже слушать такое.
– Тоже мне образец добродетели. Сати и Савитри в одном лице. Почему ты никогда не приоденешься? Подкрась губы, глаза, сделай прическу, надень блестящее сари – и сама увидишь. А пройдешься по улице, все так и попадают.
– Как не стыдно, Пишима!
– Забудь про стыд. Он глядит на тебя голодными глазами – зачем же ты противишься, ты, мужнина жена? Или думаешь, грех существует? Грех – лишать удовольствия свою плоть.
– Ни слова больше, я ничего не желаю слышать.
Пишима расхохоталась на всю комнату. Сердце у меня застыло от ужаса.
На другой день, когда я возвращалась из лавки домой, на улицах было пустынно. В маленьких городках люди не осмеливаются выходить из дому в такой поздний час. Я глядела прямо вперед, а думала о том, что там, у меня за спиной. Может, есть кто? Может, за мной и впрямь следят?
