– Нет уж, дядя, высокий уровень сахара в крови – штука опасная. Закажем тебе тушеное мясо с овощами. И пару лепешек Тандури Роти.
– А как насчет пары ложек жареного риса?
– Ладно, только из моей тарелки.
– Что это с тобой? Ты вся бледная.
– Дядя, ну почему вы не спускаете с меня глаз ни днем, ни ночью? Или у вас нет дел получше?
– Не бери в голову, лучше ешь.
Дядюшке как будто хотелось что-то мне сказать. Он несколько раз собирался с духом и все не мог.
Вечер был чудесный. После восхитительного ужина дядюшка повел меня поиграть в электронные игры. Не знаю почему, но мне совсем не везло.
Ночью на меня обрушилась целая симфония боли – страданий, отзывавшихся во мне нестройным многоголосьем музыкальных инструментов. Я не понимала, насколько серьезной была моя травма. Неужели у меня началась лихорадка? Мне вдруг стало непривычно холодно. Больше того, по комнате что-то витало. Что же это было?
Мне не спалось. Я встала с постели, включила свет во всех трех комнатах и принялась слоняться из одной в другую, точно привидение. Некогда и моя двоюродная бабка, Рашомойи, овдовевшая в детстве, точно так же бродила по этим комнатам. В жизни ей не выпало ни счастья, ни радости. Ей не позволялось обедать в ресторанах, гонять на мотороллере или играть в электронные игры. Она всю жизнь стерегла свои драгоценности. И вздыхала. И всплескивала руками в одиночестве. Может, это ее опустошенная душа порхала нынче ночью по комнате? Может, это ее вздохи я слышала?
На железной двери висело огромное зеркало. Я села на табурет напротив него. Дада когда-то говорил:
– Бошон похожа на Рашомойи.
Да, похожа. Я это знала. В нашем семейном альбоме хранится несколько фотокарточек Рашомойи. Ее сфотографировали уже в конце жизни, однако лицо у нее со временем не изменилось и сохранило безупречную красоту. Нынче ночью я отчего-то заскучала по Рашомойи. Свои драгоценности она, очевидно, завещала мне. Как странно! Откуда она могла знать про мое рождение?
Утром я не могла подняться с постели. У меня ныла рука, бедра онемели от боли, голова гудела. По всем признакам у меня началась лихорадка. А тут еще скорбный стон, от которого не было покоя даже в это зимнее солнечное утро. И все то же чувство обделенности.
Сюда слетелась бы вся моя родня, если бы узнала, до чего мне худо. Доктора, снадобья, неусыпные сиделки в комнате в виде мамы и Баромы. Боль становилась все сильнее. Но я им не призналась, что мне нездоровится.
Я собиралась в колледж. Пришла Барома.
– В колледж собираешься?
– Да, Барома.
– Хорошо.
Она хотела еще что-то сказать. Обжегшись на молоке, будешь дуть и на воду. В голове у нее вертелось именно это выражение или излишний вопрос, собираюсь ли я в колледж, – все это мне было хорошо известно.
– Слыхала, старший сын Джатин Бозе вернулся?
– Эка новость, Барома! Сумита же моя подруга.
– Ну да, конечно. Он такой славный парень!
Я ничего не ответила – только оправила на себе сари.
Барома сказала:
– Они говорили, что подыскивают ему партию.
Я повернулась к ней и улыбнулась:
– Что ты хочешь этим сказать, Барома?
Барома засуетилась.
– Нет, я тут ни при чем. Это твой дядя сказал, что он славный парень. Родился в бедной семье и бился изо всех сил, чтобы добиться нынешнего своего положения.
– Могу себе представить, Барома.
– Серчаешь?
– Нет. С чего бы мне на тебя осерчать? Только ради всего святого, ничего не предлагай, ни при каких обстоятельствах.
– Но почему?
– Тому есть причины.
В колледже меня залихорадило пуще прежнего. На уроках я не могла собраться с мыслями и все слышала неумолчные стенания. Плач моей опустошенной души. На перемене я села под дерево спиной к солнцу. Прити примостилась рядышком и принялась болтать про своего Нитиша. Без передыху. Я ее не слушала. Слышала только стон. И что хорошего во всех этих домашних и семейных хлопотах?
Тут я повернулась к Прити и безжалостно спросила:
– Неужели этот твой Нитиш так сильно тебя любит?
Прити смущенно ответила:
– Ты даже представить себе не можешь. Он просто сумасшедший. Видно, он думает обо мне так же часто, как дышит.
– Вот скажи, Прити, а если бы кто-то вдруг плеснул в тебя кислотой, изуродовал тебе лицо… что если бы ты лишилась глаза и превратилась в жуткую уродину, твой Нитиш все равно женился бы на тебе? И все так же любил бы тебя?
У Прити было такое выражение на лице, что не описать никакими словами. А потом вдруг завизжала:
– О боже! Ты ведьма? Как ты можешь говорить такие гадости?
Покусывая травинку, я отрешенно сказала:
– А что ценного в условной любви, которая зависит от твоей красоты или положения? Понимаешь, не верю я в это, ни капельки не верю в такую любовь. Отношения между влюбленными очень хрупкие.
– Да ты просто дьяволица! У меня аж сердце упало. Ты хоть понимаешь, что сейчас сказала?
– Подумай над этим, Прити.
– Мне тошно.
– Ты дурочка. А значит, счастливая. В жизни только дуракам и везет.
Тем же вечером, когда мы сидели за огромным обеденным столом, дядя вдруг прокашлялся и сказал:
– Хочу кой о чем тебя спросить, Бошон. Только хорошенько подумай, прежде чем говорить.
Я отвлеклась от еды. Посмотрела на него и ответила:
