Оба предателя сидели рядком на поваленном дереве и живо обсуждали, что лучше использовать для рыбалки — червяков или хлебные шарики.
— Ваша светлость, — изумилась Пруденс, когда Рауль продрался через чертополох, шипя от острых колючек. — Дальше есть тропинка, ни к чему вам портить хорошую рубашку.
— К черту рубашку, — буркнул он, радуясь, что наконец-то нашел на кого излить свои обиды. — Пруденс, милая моя Пруденс, скажите пожалуйста: отчего меня в собственном замке кормят холодной вчерашней дичью?
Она поднялась, чтобы отцепить с парчи на его жилете фиолетовый репей.
— Боюсь, что госпожа Жанна зла на вас, — с усмешкой ответила Пруденс. — Добро пожаловать к нашему огоньку, ваша светлость, Жан набрал превосходных каштанов, когда возвращался от реки, где поставил сети. К графскому столу такое угощенье не подашь, но это правда вкусно.
— Нисколько не сомневаюсь, — сухо сказал он и вдруг спросил, устав дуться: — Но почему вас тут двое? Что же Мюзетта? Она в немилости?
Жан, ухмыляясь, перемешал каштаны. Каким-то чутьем, присущим хитрецам, он понял, что сейчас можно обойтись без особого пиетета по отношению к графу, более того — именно такое поведение и желательно.
— Моя старушка пошла войной против Пруденс, — сообщил он. — По правде говоря, со мной-то она воюет вот уже сорок лет. Так что в эти кусты у нас тактическое отступление.
— Глупости, — фыркнула Маргарет, опускаясь на свое место. — Я не из тех женщин, которые отступают перед кем бы то ни было.
Рауль уселся рядом с Жаном, жадно принюхиваясь. Если ему и было стыдно перед Бартелеми, брошенным на произвол судьбы, то совсем немного. Никто не звал его в этот замок и не обещал различных удобств.
— Так чем же не угодила Мюзетте наша милая Пруденс? — спросил Рауль с интересом. В прежние времена он считался знатоком дворцовых хитросплетений, и его нисколько не оскорбляло участие в сплетнях, пусть даже и совсем мелких.
Жан снял с огня сковородку и поставил ее на плоский камень рядом. Рауль тут же схватил один из каштанов, перебрасывая его из руки в руку, чтобы не обжечься.
— Мюзетта считает меня дамочкой самого низшего сорта, — спокойно объяснила Пруденс.
Слова были настолько вопиюще возмутительны, что он потрясенно уставился на нее, надеясь увидеть хотя бы следы улыбки на круглощеком румяном лице. Пруденс не могла произнести подобную нелепость, оставаясь серьезной и невозмутимой, но именно таковой она и оставалась, прямо глядя на Рауля с хмурым упрямством человека, готового к различным испытаниям.
А он так и застыл, будто громом пораженный, не сразу поняв, отчего у него выступили слезы и где-то запульсировала боль. Потом взвыл и уронил горячий каштан в траву, дуя на обожженную ладонь.
— Господь с вами, Пруденс, — проговорил он слабым голосом, — уж не того ли сорта дамочкой, которая крутит шашни с помолвленным красавчиком-графом?
Она продолжала в упор смотреть на него с особенно угрожающим видом, недвусмысленно обещавшим жестокую расправу за любое неосторожное высказывание. Рауль облизал пересохшие губы, преисполнившись ненавистью к своему живому воображению, и мягко сказал:
— Все потому, что Мюзетта глупая старуха. Ей никогда не доводилось встречать людей вроде вас, Пруденс. Никому из нас не доводилось, — подумав, добавил он.
— Хм, — отозвалась она неопределенно, однако все-таки смилостивилась, сменила фокус своего внимания на каштаны.
Он поднял с травы свой и смял пальцами — предусмотрительно подрезанная кожура треснула легко. Рассыпчатая сердцевина пахла осенним лесом и детством.
Отчего-то Рауль чувствовал себя взбудораженным, смущенным и раздосадованным. По зову горячей южной крови Флери было задрано великое множество женских подолов, как самых простых, льняных, так и расшитых золотом. Отец с хохотом гонялся за визгливыми молоденькими служанками по темным углам замка, и дед поступал точно также. Поколения ненасытных предков требовали приударить за Пруденс, ведь все располагало к этому: и загородная скука, и уединенность.
Если бы она была всего лишь его сиделкой — ну чего ей стоило скрывать свое истинное положение получше? — то Рауль бы уже сыпал комплиментами, улыбками, якобы невинными прикосновениями. Скорее всего, эта женщина без устали ставила бы его на место и указывала на недопустимость подобных вольностей, весьма вероятно, он бы успел пару раз схлопотать по физиономии. Впрочем, Пруденс, похоже, была не из тех, кто сражается с помощью пощечин, она безжалостно разила словами и взглядами.
Неслучившаяся интрижка приносила с собой горечь сожалений. Раулю могло быть весело — но весело не было. Его сердце оказалось разбитым, даже не успев затрепетать от чувственного волнения.
— Вы так вздыхаете, — проницательно заметила Пруденс, — будто эти каштаны наполнены печалью всего мира.
— Так оно и есть, — грустно согласился он, не решаясь поднять головы, чтобы не расстроиться еще сильнее, до того она в эту минуту казалась ему пленительной в своей недосягаемости.