Кряхтя, старик выбрался из маленькой лодки, выпрямился во весь свой семифутовый рост, замахал жилистыми руками, чтобы разогнать застоявшуюся кровь. Как только покалывания прекратились, он взялся за весла и начал грести к берегу. В лодке Тэйнсли совсем разморило: ему приснилось, как он сидит возле домашнего очага, согреваясь бренди. Увы, сейчас не до того: госпожа Лессеф вот-вот спустится с холма.
Тэйнсли остановил лодку и причалил к берегу под протестующее нытье старых костей. Он выпрямился, сделал глубокий вдох и почувствовал, как раздувается грудь. От выдоха захрустели ребра. Старик подумал, что наверняка выглядит как монстр – семь футов ростом, обтянутый гибкими, тугими мышцами. И все же он чувствовал себя на все свои семьдесят шесть.
– Когда-нибудь она точно меня убьет, – простонал Тэйнсли, а затем положил ладони на поясницу и прогнулся назад.
Над водной гладью прокатился хруст. Старик успел вспотеть, длинные седые пряди лезли в глаза. Больше всего он ненавидел распускать волосы каждый раз, когда отправлялся на дело, – но госпожа Лессеф настаивала.
– С такой прической ты выглядишь воинственней, – передразнил он нарочито писклявым голоском. – «Знал бы ты, как тебе идет!»
Старик вздрогнул, вспомнив, как она вечно поглядывает на него и иногда запускает руки в волосы. Это всегда раздражало. Он подозревал, что госпоже Лессеф больше всего нравится смеяться над его кислой миной.
Он совсем замерз, но понимал, что худшее впереди.
Старик перевел взгляд на корму лодки, где лежали железные латы. Даже вдали от лагеря они поблескивали, отражая свет пожара.
– Тупая железяка, бесполезный кусок металла, проклятая блестящая громадина! – выругался Тэйнсли.
Нагрудник был невероятно тяжелым и стеснял движения. Старик чувствовал себя крабом, медленно ползающим по земле в ожидании, пока кто-нибудь придет и выковыряет из-под панциря его нежное мясо. Поножи плотно прилегали к ляжкам и икрам, мешая бежать, нагрудник впивался в бедра всякий раз, когда Тэйнсли поворачивался, а наручи… О них даже говорить не стоило. Он предпочел бы им ткань или, на худой конец, вываренную кожу, но госпожа настояла на своем.
– Ей просто нравится причинять мне неудобства, – ворчал он, нацепляя на голову последнюю часть ужасающего костюма – шлем с рогами. – Какому идиоту пришло в голову приделать к шлему рога? Можно зацепиться за что угодно, да и выглядишь как последний дурак. Дурацкий шлем, дурацкий доспех, дурацкое…
Его мысли вслух прервали пронзительные крики в стороне лагеря.
– Стэн! Стэн, шок басра вашедан таам! Тет а! Номс даар ват!
Тэйнсли повернулся и увидел Лессеф. Та с бешеной скоростью неслась вниз по склону, убегая от имперских солдат, – которые, заметил он с горечью, предусмотрительно надели кожаные доспехи и кольчуги.
И хотя он всей душой ненавидел тяжелую броню, стоило отдать ей должное – учитывая огромный рост Тэйнсли, она придавала ему очень внушительный вид. Солдаты Тевинтера, сломя голову бежавшие к подножью холма при свете огня, вдруг поняли, что уже гонятся не просто за дикой старухой. Перед ними словно из ниоткуда возник разъяренный воин-кунари в начищенном до блеска доспехе, на котором угрожающе плясали огненные вспышки.
– Если они не совсем дураки, то остановятся и повернут обратно… – процедил Тэйнсли.
Но они продолжали бежать.
– Стэн, номс даар ват! – прокричала Лессеф, со всех ног мчась к Тэйнсли.
– Опять? – с грустью прошептал старик, страдальчески кривя губы под забралом – солдаты не увидят, – после чего собрался с духом и взял на изготовку боевой топор.
Лессеф просияла. Ее длинные волосы и изорванная мантия развевались на ветру, придавая ей сходство с дикаркой. Тэйнсли заметил, что она успела снять туфли, обнажив костлявые ноги. Он представил, сколько времени потратит, чтобы смыть с них грязь. Но размышлять было недосуг – он заметил в глазах Лессеф знакомый огонек. Не задержавшись ни на секунду, она подняла правую ногу, уперлась ею в левое бедро Тэйнсли и прыгнула. Солдаты резко остановились, глядя, как старуха взмывает в воздух, обернувшись комком рук, ног, лохмотьев и развевающихся лент. Завершая прыжок, она развернулась лицом к солдатам и изящно приземлилась на плечо Тэйнсли.
Даже не глядя на Лессеф, старик знал: она лучится от самодовольства.
Он поднял с земли увесистый топор, поднес его к бедру и слегка наклонил голову, будто ожидая приказа.
– Нираа Антаам! – закричала старуха во всю глотку.
– Нираа Антаам! – повторил Тэйнсли и принял боевую стойку.
Впрочем, в этом не было необходимости – солдаты удирали со всех ног, не смея оглянуться, боясь, что за ними гонится ужасный звероподобный кунари.
Лессеф хихикнула, присела на корточки, затем осторожно сняла шлем со старика и поцеловала его в лоб.
– Тэйнсли, дорогуша, все готово?
– Да, госпожа Лессеф, – ответил он, тщательно скрывая раздражение. – Уверен, спектакль, разыгранный вами на берегу, не оставит у них и тени сомнения в том, что убийства – дело рук Антаама. Вряд ли они попытаются отомстить Воронам. Позвольте спросить, что вы такое кричали?
