The Best полностью

КАПИТАН. Сколько ж это, — четыре, восемь... болеть я начал с четырнадцати лет, — двадцать шесть лет! Двадцать шесть лет меня наёбывает эта сборная по футболу! Ну, раньше ещё ладно, — были успехи, пробивались в финалы, но сейчас, блядь, что ни чемпионат, то пиздец, четыре года ждёшь, и что?! Потому что такие же долбоёбы играют, вот как вы, — ничего не надо, причём, главное, притворяться умеют! Вот же как! Ведь раньше же, там, бунтовали, это была общественная позиция, что нам ни хуя не надо, и мы протестуем, а сейчас по-тихому, без протестов, кем надо притворяются, влезают куда хотят, на любую работу, и ни хуя не делают, играются!.. Вы играетесь в жизнь, а те, кто к этому серьёзно относится, те с ума сходят, страдают... В футбол, блядь, играть надо, нет, блядь, они визажистов с собой берут, стилистов, и всё в итоге проёбывают! Там же, блядь, надо думать, как гол забить, а он в дождь, блядь, свой промелированный лобок зачёсывает, чтобы он в дождь стоял! Парикмахер его расчёсывает в перерыв, он не тренера слушает, а причёску восстанавливает в перерыв!..

Японка с судьбой приносит и ставит на стол маленькую бутылочку с саке и тарелку с экзотической полусырой рыбой. Работники ресторана выходят из кухни, издали наблюдают за происходящим в зале.

Ой... ладно, наливай, мать...

Японка с судьбой наливает капитану саке, он пьёт, хочет заесть рыбой, но не понимает, как это сделать, потому что вместо вилки рядом с тарелкой лежат запакованные в аккуратный мешочек бамбуковые палочки. Во рту капитана горит, психуя, он рвёт пакетик, достаёт палочки и, как ему представляется на этот момент, ест палочками, протыкая рыбу насквозь одной палочкой и помогая донести до рта — другой.

Блядь, не еда, а мозгоёбство... И, главное, да, молча, всё молча и всё по своим понятиям, по детским, — «пульнул», «догнал»... поняли, — чтоб от них отъебались, надо притвориться... Глобальное наебательство, глобальное... на всех ступенях общества...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Так, а что вы хотите, — вон я вчера по двадцать шестому маршруту еду, на трамвае, у водителя спрашиваю — по Малышева, по улице, идёт трамвай? — а он мне, — а я ебу! Представляете, водитель и не знает, по каким улицам его трамвай ходит!..

Капитан перестаёт жевать, задумывается, наливает, пьёт.

КАПИТАН. Что он тебе сказал?..

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Кто?

КАПИТАН. Ну, этот, в кого пульнули?

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. А, так это, он, главное, на меня смотрит, я-то не видела, что у него за спиной, а он смотрит и говорит, «плева...», и этот в него выстрелил... «плева...» и упал...

КАПИТАН. Плева...

РАБОТНИК РЕСТОРАНА — «ПОДДАТАЯ» СЕДАЯ ЖЕНЩИНА В КИМОНО. Вот такая загадка, и что он хотел сказать... плева...

КАПИТАН. Так какая загадка, понятно что, — плева — это он...

Тут капитан как-то необычно вскидывает голову наверх, синеет, из его рта течёт жёлтая пена, капитан падает головой на стол, прапорщица опускается на колени и снимает план снизу, ещё, видимо, не осознав, что произошло, а может, в ней сработал чисто профессиональный инстинкт и она просто сняла нижний план для будущего следственного эксперимента.

Квартира. Комната.

ОТЕЦ. Спишь?

МАТЬ. Нет...

ОТЕЦ. Обои не стоят, надо переклеивать...

МАТЬ. Возьми и переклей...

ОТЕЦ. Что ты сразу указываешь, если обои не стоят, надо переклеивать, зачем указывать, если даже слышно, как они отклеиваются, можно же решить, день наметить, когда их переклеивать...

МАТЬ. Я тебе говорила, эти обои на виниле, они никогда стоять не будут...

ОТЕЦ. Ты мне это говорила, когда я уже заклеил, ты всегда мне говоришь после, а до — ты мне никогда не говоришь, даже вчера, — я сначала выпил молоко, и ты мне только после сказала, что мне будет плохо, молоко скисшее...

МАТЬ. Так как! Почему ты сам-то не видишь, можно же догадаться, понюхать...

ОТЕЦ. Но ведь можно же подсказать, ведь если видишь, что человек это делает...