Он всё ещё надеялся, что она их не предала, ища доказательства обратного… и вот она, возможность дать ответ на последний оставшийся за полторы тысячи лет вопрос. Но, быть может, ты его и не хочешь знать, на самом-то деле?
Мы ведь все жаждем, чтобы правдой оказалось то, что мы
Планы примерно вырисовывались, да только напрягала та странная тень, так вовремя объявившаяся в местности и так легко ускользнувшая из его когтей. Но мало ли, какой шлейф притащила за собой Луна в эти земли?
Вот разве что единственная брошенная реплика этого силуэта не нравилась Сталкеру. Очень не нравилась.
Подняв морду, всю измазанную в крови и внутренностях медведя, Сталкер с облегчением обнаружил, что дух куда-то исчез. Неужели кусок мяса – всё, что нужно было этой рогатой твари?
Знал бы, раньше бы скормил, а не терпел призрачного волка-оленя целые сутки.
- Наконец-то, – облегченно прорычал монстр, возвращаясь к обеду.
Если бы он поднял взгляд в небеса… впрочем, Селемене молча улыбалась одному из своих любимых детей, невидимая за облаками. Быть может, лунный свет обманчив и слаб, но он незаметно следует за всеми теми, кто живет под его покровительством.
Оставалось только избежать нового кровопролития между детьми ночи. Но как когда-то были глухи к призывам уши тарийцев, не веривших в то, что грядет война, как слепы они были к знакам свыше и предупреждениям жрецов, точно так же слепы и глухи как беспомощные котята были сейчас люди…
Так с самого начала не слышал её и Сталкер, пусть и оставаясь, казалось бы, самым преданным её детищем.
Когда вера слабнет, слабнет и её бог. Когда появляются сомнения, Живые за своими эмоциями и внутренними метаниями перестают слышать слабый шёпот своего бога.
Таков уж этот мир, один среди многих, зажженных с первым светом.
Чарующая безмятежность глубокого забвения, небытия. Ни единого звука в абсолютной тишине. Ни проблеска света в спасительной тьме. Нет ощущений, нет ничего. Нет даже уверенности, что глаза открыты – да и нужны ли они? Наслаждайся этой очаровательной вечной ночью.
Исконной Тьмой, в её истинном значении, ничем не замутненном, ничем не искаженном. Она совсем не страшная, не злая, да и не существует этих слов. Пока что не существует – они существуют только в твоем сознании, в твоей памяти о будущем. Эта Тьма совсем другая, и она лежит далеко за размытой гранью добра и зла, таких примитивных понятий. Это всего лишь отсутствие чего бы то ни было. Это мгновения до рождения Света.
И мы в неё возвращаемся, дитя. Мы рождаемся из этой Тьмы. Уходим в неё, когда наше время приходит, и узкие коридоры Андерскейпа не способны более вывести нас к очередному перерождению. Под отраженным светом Селемене мы веками, тысячелетиями несли вместе с верой в нашу богиню ещё и память о вечной ночи, из которой она родилась.
Об исконной Тьме, из которой всё началось – и в которую ведут все дороги.
Этот мир проживает свои последние часы перед зарей – и ты проживаешь их вместе с ним. Он спит мёртвым сном, и ты всего лишь его греза о будущем. Скоро загорится солнце, озарив мёртвый спящий мир, разбудив его.
Тысячи миров вспыхнут, гирляндой, один за другим, просыпаясь от вечного сна. Они существовали всё это время, как будто кем-то когда-то созданные и некогда жившие, просто уснувшие в бесконечной ночи. А может, их никогда не было, и они появились вместе с первым светом? Даже Селемене не даст ответ на этот вопрос, да и нужен ли он нам, короткоживущим мотылькам, летящим сквозь тьму на яркое пламя свечи?
А пока спи, дитя, и слушай прекрасное пение абсолютной тишины.
Беззвучную колыбельную исконной Тьмы.
Всякий раз, проходя под магическое покрывало Серебристого Леса, всадница чувствовала себя так, будто в глазах проясняется, а лунный свет становится чуть ярче и чётче. Вот только на этот раз она проходила завесу под ярким солнечным светом, который наоборот после шага за мерцающее полотно, стал тусклее, уже не так раздражая глаза. Приятный сумрак радовал. Ещё несколько ныли шрамы, оставленные неведомой напастью, а Луна до сих пор, даже уйдя из деревни, где, впрочем, на неё по-прежнему смотрели волком все, кроме Ивы, размышляла над произошедшим за последние дни. Надо сказать, вопросов не то, что меньше не становилось. Их становилось всё больше, и больше, и больше, и конца-края им не было видно. Оставалось надеяться, что вся эта крайне рискованная авантюра, держащаяся на грани провала, окупит себя.
Её неотрывно преследовало чувство, что ночное светило даже днем смотрит ей в спину еле заметным бликом посреди неба, и почему-то этот взгляд не то грустный, не то укоризненный. А быть может, просто кажется.
