Может, потому что Ромэр, рассказывая о нашем путешествии к гробнице, положил руку на мою? Это прикосновение успокаивало, говорило, все будет хорошо. Может, потому что Ромэр ни разу не упомянул древние знаки на камнях, даже когда Лира спросила, как мы нашли дорогу? Это создавало ощущение, мне доверена тайна, которую не доверяют даже родственникам. Может, из-за того, как Ромэр прочитал пророчество? Его мягкий низкий голос читал стих, будто каждым словом напоминая — наши судьбы сплетены. Но, думаю, сильней повлияло то, что король расшифровал не всё. Ровно столько, чтобы смысл был понятен, а наши личные отношения и воспоминания не стали достоянием общественности. Стало ясно, памятью о пережитом вместе Ромэр дорожил, оберегал ее. И мне это было так приятно, словами не выразить.
В конце рассказа Ромэр показал родственникам корону. В желтом свете лампы венец, который не достали из стеклянного ларца, мягко поблескивал старинным золотом.
Конечно, в тот вечер было много радости, воодушевления, поздравлений. Кавдар снова достал сливовую настойку и рюмки, сказав, что такие новости нужно отмечать. Но засиживаться не стали. Довольно быстро разошлись по комнатам. Когда, вымывшись, возвращалась в отведенную мне коморку, встретилась с Ромэром в коридоре. Арданг заглянул мне в лицо и с заботой и теплом, по которым успела соскучиться за полтора дня, спросил:
— Надеюсь, ты чувствуешь себя лучше?
Глупо, конечно, но почувствовала себя цветком, обрадовавшимся солнцу. Стало легко и радостно, на губы скользнула улыбка.
— Да, спасибо.
— Я рад, — улыбнулся Ромэр. Ласково, словно обнял. Он посторонился, пропуская меня в узком коридоре. Надо же, и такому не слишком приятному дню судилось хорошее завершение.
Уже задремывая, услышала, как в соседнюю комнатушку зашел Ромэр. Кровать, как и в тот раз, скрипнула под его весом. Мысленно пожелав спокойной ночи «мужу», вдруг услышала шепот Ромэра:
— Спокойной ночи, Нэйла.
Не ответила. Показалось, что он, как и я, просто не мог не сказать это.
Следующий день прошел в пути. Было нежарко. Знакомый пейзаж, неторопливая Ромашка, мерный перестук копыт по пыльной дороге. Вчерашняя холодность между нами исчезла, словно ее и не было вовсе. Справа на облучке сидел открытый, родной Ромэр. И мне нравилось быть рядом с ним, слушать его голос. Нравилось, повернувшись, встречать теплый взгляд серо-голубых глаз, видеть мягкую улыбку. Хотелось, чтобы так было всегда.
Все стало так, как прежде. С утра мы даже занимались ардангским. «Супруг» хвалил меня, отмечал успехи. Рассказал еще немного о традициях.
— Знаешь, у дворян принято другое платье, — заметил Ромэр.
— Я догадалась, — заметив удивленно приподнявшуюся левую бровь собеседника, пояснила. — Это слишком практичное.
— Верно, — усмехнулся «муж». — Дворянское женское платье значительно красивей, у него другой крой. Да и платки даже замужним женщинам носить не обязательно, — есть множество других интересных украшений. Поэтому женщины скрывают волосы только в церкви и по желанию. Но если волосы такие красивые, как у тебя, конечно, желания скрывать их не возникает.
Удивительно, но я даже не сразу сообразила, что слова Ромэра можно было расценивать как комплимент. Они прозвучали лишь подтверждением непреложной истины. Кажется, говорить людям лестные слова Ромэр мог только случайно. Но зато искренне. И такие комплименты были дороже всех придворно-обязательных, что я выслушала за свою жизнь.
Обратный путь до села Вер, где мы собирались отдать Ромашку, спокойным не был. В двух деревнях нас останавливали «Вороны». По всему становилось понятно, что их разослали из Челна с четкими указаниями. Воины искали меня.
Оба небольших отряда вцеплялись в нас, как клещи. Задавали множество вопросов, допытывались, кто мы, куда и откуда едем. Фальшивые имена, подправленная легенда, красноречие и прекрасно сыгранное добродушие Ромэра выручили. Не знаю, что бы делала, не будь со мной арданга. Воины не сказали мне ничего дурного, но пугали уже тем, что пристально, изучая каждую черточку, разглядывали меня. Сердце колотилось, дрожь удавалось унять с большим трудом. Я жалась к обнимавшему меня ардангу, держалась непринужденно и вежливо. И молила небо о защите.
Если в первой деревне все прошло гладко, то во второй чуть не закончилось бедой, когда трое «Воронов», продержав нас более полутора часов, потребовали показать брачные медальоны. Нет, я понимаю, почему воины так поступили. Ведь по медальонам можно было выяснить очень многое, не только имя, выгравированное на обратной стороне. Но «Вороны» не могли не знать, что подобное требование — неслыханная наглость. Оскорбление. Если сдержанный Ромэр еще мог постараться ответить на это почти вежливо, то наблюдавшие за допросом мужчины из местных — нет. Они и так еле сдерживались.
