– Дорогой Федот Степанович, если с умом, то можно и в тайге выжить. Другое размышляю, это надо быть сущими недоумками, если обмолвились, что вроде как через Витим идти собрались, уж полиция тут, полагаю, не промедлит, тропы-то все известны им глухоманные, – произнёс Буравин.
– Я подозреваю, этот народец всё же пойдёт к Олёкминскому бассейну, путь этот длиннее и лежит через глухую тайгу, но надёжный. А то, что слухи банда распустила, так веры этому нет, не настолько глупы они, чтоб объяснять каждому свои намерения, – предположил Решкин. – А посему, на мой взгляд, скорее на дальних приисках следовало бы ставить кордоны.
– А вот это вернее всего, Савелий Фёдорович, это ближе к истине, – согласился Буравин.
Плешев слушал диалог начальства, когда же прозвучала верная догадка, заметно сник. «Неужели всё так и произойдёт, неужели их поймают? Укажут же тогда эти бандюги на меня, укажут в злобе своей, ох, и не поздоровится тебе, Федот Степанович, ох, и не поздоровится. Дурень ты, Федот Степанович, какой же ты дурень, не узрел в Пестрикове гниду. А ведь знал, что Пестриков гнида, не предполагал, правда, что таким тихим чёртом окажется, так нет, доверился, позарился на дармовщину…»
– Что ты, Федот Степанович, так в лице изменился? Не переживай, поймают и накажут твоих обидчиков. Не в первой полиции беглецов ловить, – видя упавшее настроение Плешева, успокоил его Буравин.
– Да вот, голова что-то побаливает…
– Так иди, приляг, отдохни, сегодня день вроде бы не в запарке.
Как и предполагали Буравин с Решкиным, начальство наверху решило направить усиленные вооружённые наряды на самые дальние прииски, что на речках Хомолхо, Ваче, Ныгрях и особо на реке Жуе и её притоках. Для этого была привлечена и городская полиция. Никто не исключал, что бывшие заключённые с их уголовным прошлым так просто выбираться из тайги не будут, когда вооружены, а на пути золото приисков, которые непременно будут грабить с откровенной алчностью, убивая людей и опорожняя доход промыслов.
Шесть лошадей с седоками и одна навьюченная грузом в полутьме продвигались вдоль речки Вачи. Местами коней направляли вброд через речку в поисках более лёгкого пути без зарослей и крупных камней. Если встречались непроходимые прижимы, шли в долине по лесным дебрям.
– Пора бы присматривать место на ночлег, – предложил Пестриков.
– Вот за ту излучину повернём, там, видать, ключ имеется, по нему вверх и поскребём в сторонку от речки, – ответил Упырь.
На самом деле, за излучиной не оказалось ключа, а была впадина гольца похожая на небольшой каньон и всадники вынуждены были пойти вдоль этого каньона – поджимали сгущающиеся сумерки, а дальнейшее продвижение, рассуждали все, станет скоро невозможным – к началу осени темнеет быстро.
– В ночь сюда никто не сунется, переночуем, а раненько с утречка снимемся, – предложил Упырь.
Пристанище для ночлега искать особо не пришлось, в этом месте выбор был один – только тайга и небо над головой, да и на карте не было знака, который бы указывал на близость какого-либо зимовья, кругом нехоженая глушь.
Вышли на дурнолесье с густыми и высокими зарослями. Развьючили лошадей и привязали их на длинные поводья. На костёр набрать дров не составляло труда – вокруг в достатке сухостой и хворост.
– Подбрось ельнику в огонь, чтоб мошку отогнать, чем ближе к осени, злее твари становятся, – отмахиваясь от назойливых насекомых, предложил Проха Рябому, занимавшемуся разведением костра.
– Только сухое палите, чтоб дыму не было, ни к чему нам привлекаться, – возразил Упырь. – А на мошку, Проха, не обращай внимания, потерпи, к ночи эти кровососы угомонятся. Их днями вообще приморозит.
Поздний стол был накрыт, и все гуртом расселись вокруг него. Упырь деловито налил каждому понемногу спирту, а поскольку воды рядом не было, то и не пришлось обсуждать, разбавлять его или нет.
– За нас, братва! Сегодня день был тяжкий, но фартовый, а стало быть, и промыть не грех!
– Упырь, за тебя, если бы не ты, не видать нам этого золота, – вставил слово Григорий.
– У-у, кто у нас заговорил, братья-молчуны, – с удовлетворением отметил Упырь.
– А что, Гришка прав, за тебя Упырь! – подхватил Рябой.
– За тебя! За тебя! – повторили Пестриков и Проха.
– Ну, коли так, то вы пейте за меня, а я за везение нутро промою, – Упырь чокнулся со всеми и залпом опорожнил свою кружку.
Ночь прошла зябко. Всё же сон под открытым небом, это не в избе. Каждый ёжился, ворочались, время от времени просыпались, натягивали на себя потуже одежду.
Незадолго до рассвета Упырь окончательно озяб и не выдержал, проснулся, встал, сделал несколько взмахов руками, вроде как разминался, и громко воскликнул:
– Бояре, подъём!
Все зашевелились, стали потягиваться, избавляясь от дремоты.
– У-у! Озяб, аж до костей самых, чаю больно горячего хочется. Рома, ты у нас самый местный здесь, сгоняй с котелком до воды, а я тут костерок соображу. Далековато до речки, зато взбодришься, – предложил Упырь.
Пестриков с неохотой взял котелок и прежде чем пойти к руслу, обратился к Упырю:
