Наступил период ожидания. Предпринимать что-либо до получения ответа из Рима не представлялось возможным. Тиберий изображал беззаботность. Он руководил строительством сразу нескольких вилл, оборудованием "гротов любви", пировал и пытался развлекаться с удалыми ученицами профессора разврата Тита Цезония.
Труднее всего было общаться с Сеяном. Тиберий испытывал запредельную брезгливость к нему. При виде мнимого соратника, тошнота сдавливала его горло, глаза гноились, вымученная улыбка разрывала окаменевшее лицо, слово "друг" обжигало глотку. А ему приходилось возлежать с ним за одним обеденным столом, поддерживать его тосты, принюхиваясь к запаху вина, чтобы вовремя уловить примесь отравы.
"Наверное, этот мерзавец испытывал то же самое в отношении меня все годы с того момента, когда замыслил предательство, — думал Тиберий. — В таком случае он сам уже наказал себя за подлость! Но, когда же в нем созрел яд измены. В какой момент он решил предать меня?" — в который раз он спрашивал себя.
Этот вопрос не был праздным. Не любопытство мучило принцепса. Определив, с какого этапа служба префекта сменилась кознями, Тиберий мог оценить степень его виновности, выявить круг возможных союзников и измерить уровень личности противника, что имело решающее значение в свете развернувшейся между ними борьбы. Тиберию было важно не просто предотвратить государственный переворот, а взять врага с поличным, перед всем миром представить его как преступника и доказать это.
Сеян же старался угодить своему императору больше, чем когда-либо, делая вид, будто благодарен ему за предстоящий консулат. Он помогал управлять архитекторами, строителями и поварами, придумывал новые развлечения и вообще был весел и остроумен, удивив всех бьющим через край жизнелюбием.
Он обучил проституток навыкам легионеров и однажды организовал показательный бой, в котором грациозные красотки задорно пародировали мужчин, не забывая при этом демонстрировать свою женственность. А в завершение представления префект вывел на арену настоящих воинов из числа преторианцев, и те, быстро разгромив женскую когорту, справили победу естественным образом. Все это немало потешило зрителей, представленных придворной свитой принцепса, но сам Тиберий сделался еще угрюмее. Ему было омерзительно все, что исходило от префекта, но здесь особенно обидным оказалось другое. Одна девица своим искрящимся обаянием задела его ранимую чувственность. Он невольно любовался ею во время танца, изображающего бой, а когда в конце действа ее распяли на песке сразу два здоровенных преторианца, испытал болезненную досаду. Причем все произошло так быстро, что он даже не успел вмешаться, да и не следовало ему унижаться, заступаясь за девицу, извлеченную из какого-то притона его врагом.
Тиберий сдержанно похвалил префекта за представление, но посоветовал ему впредь руководить мужскими битвами, а не издеваться над женщинами.
— Я все успеваю, ты же знаешь, Цезарь! — самодовольно отпарировал Сеян. — А женщины, замечу тебе, всегда рады подвергнуться подобным издевательствам. Смотри, как сияет эта малышка!
Даже не оборачиваясь, чтобы взглянуть на "малышку", о которой говорил префект, Тиберий понял, о ком идет речь. Более того, именно в тот момент он осознал, чем привлекла его эта девица: она имела трудноопределимое сходство с Випсанией Агриппиной, первой и единственной его любовью. У Тиберия содрогнулась душа и почернел взор. Ему стоило большого труда удержать на лице любезную улыбку. Сеян ответил такой же карикатурной дружелюбностью.
За многие десятилетия вынужденного лицедейства Тиберий обрел способность в любой ситуации контролировать себя как бы взглядом со стороны. В нем произошло раздвоение: один человек действовал, а другой наблюдал за ним. И теперь этот "второй" человек подсказал "первому", что последняя сцена сыграна плохо. Опасаясь насторожить Сеяна прорвавшейся сквозь волевой кордон отчужденностью, Тиберий подозвал Цезония и будто нехотя пожаловался ему на половую слабость в последние дни. "А тут вдруг это зрелище, жирное блюдо с перчинкой, состряпанное словно в издевку над моим несварением! Представляешь, как это некстати! — говорил он. — Только я тебя прошу, не рассказывай Сеяну. Не стоит огорчать его, ведь он не знает о моих проблемах", — закончил Тиберий, ничуть не сомневаясь, что его слова будут немедленно "по секрету" переданы префекту.
Время сделалось тягучим и неприятным, как и все остальное в жизни Тиберия. Дни лениво приходили на смену друг другу, будто тоже тяготились нездоровой обстановкой при дворе правителя. И когда принцепсу казалось, что он уже сходит с ума от бесплодного ожидания, явился гонец от Антонии. Это был тот же Паллас.
