Принцепс уединился с ним в таблине старой виллы, построенной еще Августом, где не могло быть ходов для подслушивания. Паллас привез ему малосодержательное письмо своей хозяйки, а основные сведения передал устно. С ним же Тиберий обсудил способы дальнейшего взаимодействия с Римом. Во избежание подозрений со стороны Сеяна, Тиберий должен был только принимать гонцов от своих сторонников, прибывающих по определенному графику, но никого не посылать от себя. А в случае необходимости экстренной связи ему надлежало воспользоваться системой дальних знаков, своего рода оптическим телеграфом.
Антония передала Тиберию информацию о расстановке полити-ческих сил в Риме, добытую через жен сенаторов, но еще больше поведала о самом Сеяне.
После беседы с Палласом у Тиберия было такое состояние, что его волосы на макушке встали бы дыбом, если бы они там еще оставались. Оказалось, что Сеян состоял в прелюбодейной связи с Ливиллой и, возможно, с ее дочерью Юлией, женою Нерона. Через них он строил козни против Нерона и Агриппины. Они были его шпионками, и они же провоцировали Нерона выступать против принцепса. Антония выражала сожаление, что просмотрела внука, заметила неладное, когда он уже оказался втянут в разврат подосланными Сеяном щеголями и извращенцами, когда его разум помутился от жажды власти, разожжен-ной в нем льстецами, действовавшими по наущению того же Сеяна. Свою невестку Агриппину Антония недолюбливала за надменность и слишком большое влияние на Германика, но, тем не менее, была потрясена трагедией ее падения. Постепенно, с большим отставанием от хода событий, Антония все-таки раскрыла эту интригу. Выяснилось, что префект, используя услужливость сенаторов и особенно богачей-вольноотпущенников, создал вокруг Агриппины особую среду, которая изолировала ее от остального общества и превратила в героиню специфического мифа о невинной жертве свирепого тирана. Ей постоянно внушалась мысль о преследовании со стороны принцепса. Развернувшиеся тогда судебные процессы, направленные против ее друзей и подруг, убедительно подтверждали эту легенду. Женщина взрывного темперамента, естественно, реагировала очень бурно и выступала с агрессивными выпадами против Тиберия, о которых его немедленно информировали, возбуждая ответную ненависть. В то же время Агриппину провоцировали бывшие подруги, перевербованные Ливиллой. Они же предупредили ее о якобы готовящемся покушении на нее в доме принцепса. Именно тогда, когда Сеян говорил Тиберию о том, что Агриппина морочит народ показным страхом быть отравленной, ей нашептывали, что на обеде у принцепса ее ждет смертельная доза яда. Вот почему она столь гневно, не таясь, отвергла яблоко Тиберия, поставив принцепса в крайне неприятное положение.
Тиберий словно попал за кулисы театра, где его взору предстали гигантские механизмы и декорации, призванные обмануть наивного зрителя, создать у него иллюзию реальной жизни, где он увидел истинные лица актеров, скрытые на сцене ролевыми масками. Волшебство искусства развеялось, уступив место зловонию грязной кухни. Тиберий краснел и покрывался потом, вспоминая прошлое. Сколь послушной марионеткой он был в руках расчетливого негодяя! Как презирал его, наверное, Сеян! "А какова Ливилла! — надрывно восклицал Тиберий. — После моего сына она ложилась под этого низкородного солдафона! А может быть, она изменяла Друзу, еще когда он был жив? Антония очень аккуратно упомянула о ее роли в этой грязной истории. Оно и понятно, Ливилла — ее дочь, но по логике событий легко установить, что именно она являлась главной помощницей Сеяна в деле развала нашей семьи. Хорош подлец: и мать, и дочку! Какие бесстыжие глаза надо иметь, чтобы после этого смотреть на мир! И какими глазами мне смотреть на него?"
Страшные прозрения и догадки непрерывно бомбардировали его разум. И каждая такая мысль могла взорвать мозг, заставить его излиться кровью в смертоносном приступе. Но их было слишком много, они, словно соревнуясь, опережали и перебивали друг друга. Его спасало только то, что неприятностей сразу оказалось необъятное множество, и ему просто не хватало рассудка, чтобы осознать всю эту громаду подлости.
"Сенаторы хуже рабов, а их жены злее ведьм! — продолжал истязать себя Тиберий длинными ночами. — Сколько восторгов в адрес Агриппины они пускали на ветер, но с какой готовностью взялись очернить ее в угоду Сеяну! И самое обидное, что они не просто оклеветали и спровоцировали Агриппину и ее сыновей, а в действительности превратили их во врагов государства, моего государства!"
Он отчаянно стискивал голову и поворачивался на другой бок в тщетной попытке спрятаться от реальности в паутине сна.
