К дубовому креслу были прикреплены шесты для носильщиков, а позади него стояли шесть мужчин в винно-красных ливреях. Дэвин думал, что это слуги, но, подъехав ближе, увидел их вооружение и понял, что ошибся: это были солдаты и охранники.
– Голубок, – громко повторил мужчина в кресле. – Ты возвысился в этом мире! На этот раз ты прибыл с компаньонами!
Дэвин был совершенно сбит с толку, когда понял, что это детское прозвище, произнесенное хриплым, далеко разносящимся голосом, относится к Алессану.
А у того на лице вдруг появилось самое странное выражение. Однако он ничего не отвечал, пока они не подъехали к семерым мужчинам на перевале. Алессан спешился, Дэвин и Эрлейн сделали то же самое. Человек в кресле не встал, чтобы поздороваться с ними, но его маленькие блестящие глазки следили за каждым движением Алессана. Невероятно большие руки неподвижно лежали на резных подлокотниках кресла. На пальцах сверкало по крайней мере шесть колец, утреннее солнце высекало из них искры. На морщинистом, обветренном лице выделялся крючковатый, много раз перебитый нос и два ужасных шрама. Один шрам остался от старой раны и белой полосой пересекал его правую щеку. Второй, гораздо более свежий, красным рубцом тянулся поперек лба до седеющих, поредевших волос над левым ухом.
– Компания для поездки, – мягко ответил Алессан. – Я не был уверен, что ты придешь. Они оба поют. И могли бы утешить меня на обратном пути. Молодой – это Дэвин, а второй – Эрлейн. Ты чудовищно растолстел за год.
– А почему бы мне не растолстеть? – восторженно взревел его собеседник. – И как ты посмел усомниться, что я приду? Разве я когда-нибудь тебя подводил? – Он шумел до невозможности, но Дэвин видел, что маленькие глазки остаются настороженными и очень внимательными.
– Никогда, – спокойно согласился Алессан. Его возбуждение исчезло и сменилось почти противоестественным спокойствием. – Но положение дел изменилось за эти два года. Я тебе больше не нужен. После прошлого лета.
– Не нужен! – вскричал великан. – Голубок, разумеется ты мне нужен! Ты – моя юность, мои воспоминания о том, чем я был. И мой счастливый талисман в бою.
– Но больше боев не будет, – тихо сказал Алессан. – Ты позволишь мне высказать мои скромные поздравления?
– Нет! – проворчал тот. – Не позволю. Не желаю слышать от тебя никакого придворного мяуканья. Я желаю, чтобы ты подошел сюда, обнял меня и оставил эти идиотские колебания! Кто мы такие, чтобы болтать вот так? Мы двое!
И с этими словами он яростным толчком обеих мускулистых рук поднял свое тело на ноги. Огромное дубовое кресло качнулось назад. Трое из стражей в ливреях бросились вперед, чтобы подхватить его.
Великан сделал два неуклюжих, шатающихся шага вперед, а Алессан бросился ему навстречу. И в этот момент Дэвин внезапно понял – словно за шиворот ему выплеснули ведро ледяной воды, – кто этот искалеченный, покрытый шрамами человек.
– Медведь! – сказал Алессан, и смех застрял у него в горле. Он крепко обнял старого великана. – Ох, Мариус, я и правда не знал, придешь ли ты.
Мариус.
Ошеломленный не только высотой гор и бессонной ночью, Дэвин увидел, как самозваный король Квилеи – искалеченный человек, который голыми руками убил семерых вооруженных претендентов в священной Роще, – поднял принца Тиганы, оторвал от земли и звонко расцеловал в обе щеки. Потом поставил раскрасневшегося Алессана на тропу и отодвинул от себя на длину руки, чтобы получше рассмотреть.
– Это правда, – наконец произнес он, когда Алессан перестал улыбаться. – Я вижу. Ты действительно во мне усомнился. Мне следует прийти в ярость, Голубок. Мне следует быть обиженным до глубины души. А что сказал Второй Голубок?
– Баэрд был уверен, что ты будешь здесь, – с грустью признался Алессан. – Боюсь, теперь я ему должен.
– По крайней мере один из вас вырос настолько, чтобы приобрести хоть немного здравого смысла, – проворчал Мариус. Потом вдруг спохватился: – Что? Двое молодых бездельников держат на меня пари? Да как вы посмели? – Он смеялся, но сила, с которой он вдруг хлопнул Алессана по плечу, заставила того покачнуться.
Мариус захромал обратно к своему креслу и сел. Снова Дэвина поразил его все замечающий взгляд, которым он окинул их. Всего на мгновение этот взгляд скользнул по самому Дэвину, но у него возникло призрачное ощущение, что за это мгновение Мариус полностью оценил его, что он его узнает и вспомнит даже при случайной встрече через десять лет.
На секунду его охватила странная жалость к тем семерым воинам, которым пришлось сражаться с этим человеком в Роще ночью, имея в своем распоряжении всего лишь мечи или копья, латы и две здоровые ноги.
Эти руки, похожие на стволы деревьев, и выражение этих глаз все сказали Дэвину о том, на чьей стороне был перевес в этих битвах, несмотря на ритуальные увечья – перерезанные связки на лодыжках – наместника, которому положено было погибнуть в Роще ради приумножения славы Матери-Богини и ее Верховной жрицы.
