– Не делайте вид, что понимаете меня, Алессан! – в ярости воскликнул Эрлейн.
Все еще спокойно Алессан сказал:
– Очень хорошо, не буду. В каком-то смысле я никогда не смогу понять тебя и то, как ты жил до сих пор. Об этом я уже говорил тебе, когда мы встретились. Но пока этот вопрос закрыт. Я буду готов обсуждать его в тот день, когда тираны исчезнут с Ладони. Не раньше.
– Вы погибнете раньше. Мы оба погибнем.
– Не трогай его! – резко приказал Алессан. Дэвин с опозданием увидел, что Наддо поднял здоровую руку с намерением ударить чародея. Уже спокойнее принц прибавил: – Если мы оба погибнем, тогда наши души смогут сразиться в Чертогах Мориан, Эрлейн. А до тех пор – достаточно. Нам предстоит многое сделать вместе в следующие несколько месяцев.
Дукас кашлянул:
– Между прочим, нам двоим тоже надо бы побеседовать. Мне хотелось бы узнать гораздо больше, прежде чем я пойду дальше этой ночной схватки, как бы она мне ни понравилась.
– Я знаю, – ответил Алессан, поворачиваясь к нему в темноте. Он заколебался. – Проедем вместе с нами немного дальше. Только до деревни. Вы и Наддо, из-за его руки.
– Почему туда и почему из-за руки? Я не понимаю, – сказал Дукас. – Вам следует знать, что в деревне нас не встретят с распростертыми объятиями. Причины очевидны.
– Могу себе представить. Это не имеет значения. Ведь сегодня ночь Поста. Вы поймете, когда мы туда приедем. Вперед! Я хочу показать кое-что моему доброму другу Эрлейну ди Сенцио. И полагаю, Сертино лучше тоже поехать с нами.
– Я бы не пропустил этого за все голубое вино Астибара, – ответил пухлый чародей из Чертандо. Было интересно, а в другое время могло бы быть даже забавно отметить, что он старается держаться на почтительном расстоянии от принца. Его шутливые слова были произнесены убийственно серьезным тоном.
– Тогда поехали, – резко приказал Алессан. Он развернул лошадь рядом с лошадью Эрлейна, чуть не задев его, и двинулся на запад, к выходу из ущелья.
Те, кого он назвал, последовали за ним. Дукас бросил несколько коротких фраз приказа Аркину, но слишком тихо, и Дэвин не расслышал. Аркин секунду поколебался, явно сгорая от желания поехать со своим вожаком. Но потом молча развернул коня в другую сторону. Когда Дэвин через несколько мгновений оглянулся, то увидел, что разбойники снимают оружие с тел убитых барбадиоров.
Он снова обернулся через несколько секунд, но они уже выехали из ущелья на открытую местность. С юга и с востока темнели горы, а с севера простиралась поросшая травой равнина. Входа в ущелье даже не было видно. Аркин и остальные скоро оттуда уедут, понимал Дэвин, оставив лишь мертвых. Только мертвых, на поживу стервятникам. И один из них убит его мечом, а другой – ребенок.
Старик лежал на кровати во тьме ночи Поста и во всегдашней тьме своей слепоты. Ему совсем не хотелось спать, он прислушивался к вою ветра за стеной и к голосу женщины в соседней комнате. Она щелкала четками, снова и снова монотонно повторяя одну и ту же молитву:
– Эанна, возлюби нас, Адаон, спаси нас, Мориан, храни наши души. Эанна, возлюби нас, Адаон, спаси нас, Мориан, храни наши души. Эанна, возлюби нас…
Его слух был очень острым. Обычно это служило компенсацией, но иногда – как сегодня ночью, когда эта женщина молилась, словно обезумевшая, – это становилось проклятием, особо изощренной пыткой. Она пользовалась старыми четками; он слышал их сухое, быстрое щелканье даже сквозь стену, разделявшую их комнаты. Три года назад, на день рождения, он сделал ей новые четки из редкого, полированного дерева танч. Чаще всего она пользовалась ими, но не в дни Поста. В это время она брала старые четки и молилась вслух большую часть этих трех дней и ночей.
В первые годы он проводил эти три ночи в сарае вместе с двумя мальчиками, которые принесли его сюда, – настолько ее непрерывные молитвы его раздражали. Но теперь он состарился, кости его трещали и ныли в такие ветреные ночи, как эта, и он оставался в собственной постели под грудой одеял и старался терпеть ее голос, как мог.
– Эанна, возлюби нас навеки, Адаон, спаси нас от всех напастей, Мориан, храни наши души и защити нас. Эанна, возлюби нас…
Дни Поста были временем раскаяния и искупления, но они были также временем, когда следовало подсчитывать дары и благодарить за них. Старик был циником по самым разным и веским причинам, но не назвал бы себя человеком нерелигиозным и не мог бы сказать, что прожил свою жизнь без благословения свыше, несмотря на двадцать лет слепоты. Большую часть жизни он прожил в достатке и близко к власти. Его долгая жизнь была благословением, и благословением было его умение работать с деревом. Сначала всего лишь разновидность игры, развлечение, это стало неизмеримо большим с тех пор, как они приехали сюда много лет назад.
Он обладал и еще одним даром, хотя о нем знали немногие. В противном случае он не смог бы зажить тихой жизнью в этой высокогорной деревушке, а тихая жизнь имела существенное значение, поскольку он скрывался. До сих пор.
