Сам факт того, что он выжил во время долгого, лишенного света путешествия так много лет назад, был благословением особого рода. Он не питал иллюзий: он никогда бы не выжил, если бы не верность двух его молодых слуг. Единственных, которым позволили остаться с ним. Единственных, которые захотели остаться.
Теперь они уже не были молодыми и перестали быть слугами. Они стали крестьянами на земле, которой владели вместе с ним. И уже не спали на полу в передней комнате их первого маленького домика или в сарае, как в те годы, а жили в собственных домах с женами, и их дети жили рядом. Лежа в темноте, он возносил за это благодарность с таким же пылом, как и за все, что было дано ему самому.
Любой из них пустил бы его в свой дом на эти три ночи, но он не хотел обременять их. Ни в ночи Поста, ни в любую другую ночь. У него было собственное понятие о приличиях, и, кроме того, с годами он все больше любил собственную постель.
– Эанна, возлюби нас, как детей своих, Адаон, спаси нас, как детей своих…
Было ясно, что уснуть он не сможет. Он подумал о том, чтобы встать и заняться полировкой посоха или лука, но знал, что Менна его услышит и заставит заплатить за осквернение ночи Поста работой. Водянистая овсянка, кислое вино, его тапочки, назло переставленные с того места, где он их снял.
– Они мне мешали, – скажет она в ответ на его жалобу.
Потом – когда снова будет позволено разжигать огонь – подгоревшее мясо, кав, который невозможно пить, горький хлеб. По крайней мере, в течение недели. У Менны были свои способы дать ему понять, что для нее важно. После всех этих лет между ними установилось молчаливое понимание, как у любых престарелых супругов, хотя, разумеется, он не был на ней женат.
Он знал, кто он такой и что ему подобает, даже в этом падении, вдали от дома, от воспоминаний о богатстве и власти. Здесь, на этой маленькой ферме, купленной на золото, которое он прятал на себе во время долгого путешествия вслепую семнадцать лет назад, полный ужасающей уверенности в том, что за ним по пятам гонятся убийцы.
Однако он выжил, и мальчики тоже. Они пришли в эту деревню в один из осенних дней – незнакомцы, появившиеся в мрачное время. В то время, когда столько людей погибло и столько других было грубо сорвано с насиженных мест и разбросано по всей Ладони после прихода тиранов. Но они втроем как-то выдержали, даже ухитрились заставить землю кормить их в урожайные годы. В последнее время, в годы неурожая в Чертандо, ему пришлось растратить остаток золота, но, с другой стороны, зачем оно еще было нужно?
Правда, зачем оно еще могло понадобиться? Его наследниками были Менна и двое мальчиков – конечно, они уже перестали быть мальчиками. Только их он мог теперь назвать своей семьей. Кроме них, у него ничего не осталось, если не считать снов, которые все еще снились ему по ночам.
Он был циником, потому что многое повидал до того, как спустилась тьма, и после, вооруженный другим зрением, но не был настолько обременен иронией, чтобы она победила мудрость. Он знал, что ссыльным всегда снится дом, что испытавшие жестокую несправедливость никогда о ней не забывают. У него не было иллюзий, он не считал себя исключением из правил.
– Эанна, возлюби нас, Адаон, спаси нас от… Спаси нас Триада!
Менна внезапно замолчала. И по той же причине старик внезапно сел в кровати, морщась от резкой боли в спине. Они оба услышали этот звук, донесшийся снаружи, из ночи. Из ночи Поста, когда никто не должен находиться вне дома.
Внимательно прислушавшись, он снова различил его: слабый и нежный звук свирели перемещался во тьме, мимо стен их дома. Сосредоточившись, старик смог расслышать шаги. Он сосчитал их. Потом сердце его забилось с угрожающей быстротой, он вскочил с кровати так быстро, как только мог, и начал одеваться.
– Это мертвецы! – взвыла Менна в дальней комнате. – Адаон, спаси нас от мстительных призраков, от всех бед. Эанна, возлюби нас! Мертвецы пришли за нами. Мориан, богиня Врат, храни наши души!
Несмотря на возбуждение, старик остановился и отметил, что Менна, даже в страхе, все же включила его в свои молитвы. На миг он был искренне тронут. В следующее мгновение он с грустью признал тот неизбежный факт, что следующие две недели его жизни, самое меньшее, станут, вероятно, чистым мучением.
Конечно, он выйдет из дома. Он точно знает, кто это. Он кончил одеваться и потянулся за своей любимой тростью у двери. Он двигался как можно тише, но стены были тонкими, а слух Менны почти не уступал его собственному: не было смысла пытаться выскользнуть из дома тайком. Она знает, что он делает. И заставит его заплатить за это.
Потому что так уже случалось раньше. В ночь Поста и в другие ночи уже почти десять лет. Уверенно двигаясь внутри дома, он подошел к выходу и тростью откатил лежащее на полу у двери бревно. Потом открыл дверь и вышел. Менна уже снова молилась:
– Эанна, возлюби меня, Адаон, спаси меня, Мориан, храни мою душу…
