— Вот, держи, — сказал Йиньйинь, свою порцию риса ему на стол ставя.
— Спасибо. А это тогда тебе, — Шэрхан протянул кувшин с водкой, но Йиньйинь выставил ладонь:
— Выпить обязательно надо будет. Тосты будут объявлять, за здоровье императора и за будущий урожай. — На Шэрханову кислую мину он открыл кувшин и наполнил им обоим пиалы: — Скажут пить — пей. Не дай дракон увидит кто. Не ходи больше в тюрьму. Без тебя одиноко.
Шэрхан грустно поднес пиалу к носу. Воняло тошнотворно, будто настойка из молочая, которой учитель Шрираман руки мыл, прежде чем выдирать зубы у пришедших к нему страдальцев. Как эту гадость можно пить? Очевидно, и это его отвращение мало кто разделял, так как кое-кто из гостей, жаждой измученный, втихомолку уже активно понужал. Шэрхан же отставил пиалу до того момента, как к стене припрут. Ждал недолго.
— Да будет год грядущий полон плодов спелых и дел завершенных, — гаркнул Бамбук, привстав, и все подняли свои пиалы. — Пусть кипарис вечнозелёный всегда купается в весеннем ветре.
Следуя примеру зала, Шэрхан поднес водку к губам. Поморщился. Стошнит ведь. Весь рис выйдет. Решил: «Уж лучше провонять», и спустил пойло по толстому рукаву. Идиотская тян-цзынская традиция при выпивании рукой прикрываться преступление скрыла: впиталось моментально, а на цветастом вышито-травяном рисунке пятно и вовсе незаметно было.
После первого тоста в центре начались представления, и стало ясно, почему в зал женщин императорских не пустили: для праздника смирения в комнате было больно много полуголых девиц. И певиц, и танцовщиц, и акробаток. Да только пели заунывно, танцевали без азарта и даже под потолок прыгали понуро, будто табака нажевавшись. Уже через час у Шэрхана болели скулы от зевоты.
— А нам когда танцевать можно будет?
Йиньйинь икнул и посмотрел, веками набрякшими медленно хлопая:
— Никогда. Для танцев артисты есть. Неужто у вас все танцуют?
— Так ведь если душа да тело просит, как усидеть?
Йиньйинь улыбнулся нежно.
— Я бы посмотрел, как ты танцуешь, — потянулся неуверенно, пальцами Шэрханову руку нашёл.
Э, как его развезло-то. Оглядев быстро зал, Шэрхан положил засмелевшую ладонь обратно Йиньйиню на колени.
— Ты ослабь рвение-то свое, а то такими темпами восхваления еще до конца танцев под стол свалишься.
Йиньйинь кивнул, но гости к этому времени уже снова заскучали.
— Да пребудет наш пресветлый император в здравии еще тысячу лет, — провозгласил невысокий белоусый генерал, которого Йиньйинь назвал хвостом дракона. — Пусть сила солнца наполняет его тело, а мудрость луны — голову. Да воссияет счастливая звезда в высоте, освещая великого.
Все встали, прикрываясь и выпивая, а Шэрхан привычно окропил платье.
Сидя на возвышении в глубине зала, император поднял пиалу и пригубил, благодарно кивая. В отличие от грубых вояк и пузатых чиновников, он даже в идиотском платье выглядел властно. Стол перед ним стоял такой же, как и перед всеми, даже яства по виду не отличались. По правую руку от него примостилась Юла, а рядом с ней крошечный ЧженьДан. Во всем зале только их двоих не заставляли пить. С гордостью Шэрхан отметил блестящую золотую пчелу у Юлы на груди. Вот ведь упёртая, добилась-таки своего. Шэрхан тихонько махнул, но принцесса во все глаза таращилась на танцующих девиц с веерами в руках и фазанами на головах, так что на него внимания не обратила. А вот император в его сторону взглянул. Кивнул на еду вроде как с извинением. Ещё поцеплял взглядом, будто хотел что-то сказать, но не знал как, а потом вдруг нахмурился. Лоб на руку опустил, да так и не поднял. Уморили заводилы с веерами? И правда, и музыка как с похорон, и двигаются, как мыльные разводы на воде.
— А повеселее ничего не будет? — обратился Шэрхан к Йиньйиню и замер на полуслове.
Йиньйинь сидел без движения, сгорбившись над своим столом. Шапочка съехала вниз, макая шарики в столетние яйца. Дышал, но словно заснул. Рядом примерно в таких же позах застыли Клякса и Линялый.
