В правой руке легионеры держали лёгкое копьё. Оно имело хитрую особенность, придуманную именно римлянами. Его удлинённый наконечник был снабжён зазубринами. В бою такое копьё, если попадало в щит противника, то прочно застревало в нём, и выдернуть его уже не представлялось возможным, отчего щит приходил в негодность, а его хозяин сразу становился уязвимым. Мечи у пехотинцев тоже были своеобразными. Широкие, короткие, с удобной рукояткой – для ближнего боя просто незаменимое оружие.
Из воинов пращники и лучники выделялись особо. Первые не имели ни шлемов, ни доспехов – одежда пращника была свободной, дабы не сковывать размашистые движения. Тела же лучников были защищены туниками-безрукавками из толстой кожи, а головы прикрывали металлические круглые шапки с широкими полями, вероятно – для защиты глаз от ослепляющих лучей солнца.
Легионеры были одеты в плотные туники, доходившие до колен, с затянутыми на талиях широкими поясами. Чтобы уберечься от холода, на многих были длинные плащи с капюшонами, а у некоторых, в основном у центурионов и прочих командиров, я заметил на плечах волчьи шкуры.
Позади римского войска шёл большой обоз с трофейным имуществом. Там, под охраной, находились личные вещи каждого легионера. Любой из них знал, что принадлежащие ему трофеи останутся неприкосновенными до самого Рима.
Наша повозка, медленно набирая скорость, катилась под гору. Я опять попытался привстать. На сей раз, это получилось. Завидев мою торчащую голову, Петроний сразу подошёл ко мне.
– Ну, вот и отлично. Ты уже совсем поправился, – сказал он радостно.
– Я римский пленник? – спросил я угрюмо.
– Брось, Соломон, – огорчился Петроний, – что ты несёшь?
– Ну, как же? Я попал к вам с противоборствующей армянской стороны. Стало быть, пленник.
– Ты лекарь, и этим всё сказано. Люди твоей профессии обязаны лечить всякого. Вчера ты был при дворе армянского царя, а завтра, возможно, станешь лекарем самого Лукулла.
Последние слова он произнёс с хитрецой в голосе. Мне всегда не нравились люди любящие лукавить. Прямота и простота во всём – эти черты привила мне ещё с детства мать.
– Знаешь Юлиан, предательство и ложь всегда были мне противны, – сказал я строго.
– Я понимаю, что ты имеешь в виду, – ответил он, и лицо его сразу приняло серьёзное выражение – да, мне удалось сбежать от парфян, и я вернулся обратно к своим. На сей раз, меня достойно встретили и даже повысили в звании.
– А как же зрение? Неужели это забылось? А, ну конечно! Ведь теперь ты обладаешь важными стратегическими сведениями о противнике. Благодаря тебе римляне смогли одолеть армян.
Говорил я с трудом, ибо рана в груди давала о себе знать. Но я должен был высказать всё скопившееся.
Петроний поступил с нами коварно, а теперь решил, что может со мной общаться так запросто и непринуждённо, будто не было вероломно убитого Баграта вместе с его отборным войском, не было захвата богатого Тигранакерта, разорения процветающей страны. А ведь его роль во всех этих несчастьях была так очевидна.
– Ты сейчас, наверное, важная персона среди римлян, не так ли? – продолжил я, – тебя из заурядного центуриона сразу сделали легатом. Человек, которого из за ущербного зрения вышвырнули из римской армии; которого Меружан, нищего и голодного, подобрал в Тире; который набрался сил при армянском царе, а заодно и накопил важные стратегические сведения и потому стал незаменимым в армии Лукулла, такой человек должен командовать как минимум легионом! В Риме уже никто не вспомнит, что у тебя был изъян, зато ты кладезь сведений о противнике, а такому всё проститься: и немощь и предательство.
Я смолк и изрядно уставший откинулся навзничь.
Юлиан молчал и задумчиво продолжал идти рядом.
– Знаешь Соломон! В твоих словах одна правда, и никто не смеет возражать. Но! Ты забыл, как злобно меня приняли армянские вояки, а потом хладнокровно отравили, чуть не отправив в царство теней. Ведь, согласись, не будь ты тогда расторопен, а я удачлив не было бы сейчас этого разговора. Я солдат, Соломон! Воевать – вот моя профессия и мне без разницы, на чьей стороне, лишь бы быть сытым и здоровым.
– Царь Тигран отправил тебя служить в Парфию, ты же вероломно перебежал обратно к римлянам. Зачем ты так поступил? – прервал я оправдания Петрония.
Тот задумался и некоторое время напряжённо молчал.
– Месть! – вдруг резко произнёс он, – вот чем я руководствовался, когда выехал за пределы Тигранакерта. Я понял, что если сейчас не убегу, то больше мне никогда не представиться возможность отомстить этому негодяю Баграту. Ведь не с Парфией собирался воевать Рим, а с царём Армении, приютившего у себя Митридата. Поверь мне, в том ущелье я руководствовался только чувством мести, а вовсе не желанием разгромить армянское войско. Я отомстил Баграту как воин воину на поле брани, заманив его в ловушку военной хитростью. Я не просто отомстил ему, но и доказал, что в нашей профессии я сильнее его.
– Чувство мести не может быть тебе оправданием. Ты нанёс вред человеку, который протянул тебе руку в трудную минуту, – ответил я, имея в виду Мецна.