– Ты прав, но я желаю непременно сразиться с римлянами.
– Зачем?
– Ты помнишь, Мецн, что я поклялся отомстить за Лию, распятую одноглазым Криксом.
– Конечно, помню. Этот негодяй прежде покушался и на мою жизнь.
– Так вот, прошло много лет, а моя возлюбленная не отомщена. Крикс жив!
– Но почему тебе кажется, что он находится в этом лагере.
– Я узнавал об этом у лазутчика, – соврал я.
Мецн задумался. Он тяжело опустился в кресло и, посмотрев мимо меня, произнёс:
– Знаешь, Соломон. С недавних пор я теряю одного за другим самых близких людей. Ушли в вечность Баграт и Грация. Мой сын, Тигран младший, окончательно предал меня. Шанпоч, если чудом и остался жив, то недееспособен. Теперь и ты хочешь уйти. Скоро я совсем останусь один, и некому будет даже похоронить меня.
– Зачем так грустно, Мецн?
– Как же мне не грустить когда на склоне лет меня покидают дорогие моему сердцу существа? Когда столица, которую я строил всю жизнь, которая была олицетворением достатка и богатства Армении, легко досталась врагу, и тот сразу стал осквернять её святыни, грабить и разрушать храмы, уничтожать книгохранилища. Поверь мне, Соломон. Потеря моего детища, Тигранакерта, невосполнима.
– Слава Богам, ты настолько могуч, что обладаешь несколькими столицами. Ведь Арташат мало чем уступает Тигранакерту. И потом, очень возможно, что мы ещё вернёмся и восстановим город.
– Нет, Соломон! – сказал грустно царь, – мы уже никогда не вернёмся туда. В тот день я потерял его навсегда. Но знай же – я проклял это место, и любой, кто захочет найти там пристанище и покой, обречён на муки и страдания. Пройдут годы, века, а на месте прежней столицы уже не возродится процветающий город, ибо место, осквернённое единожды, не может стать источником радости и благополучия. Невозможно
Это были мои слова, сказанные некогда по неосторожности в маране Чёрной крепости. Тогда царь простил мне мою дерзость, но смысл этих слов запомнил.
Мне стало жаль Мецна. Сколько горя и потерь он перенёс за последнее время! Даже молодому такое было не под силу, а что говорить о человеке преклонного возраста.
– Соломон! – вдруг тихо промолвил царь, – пойди и проведай Шанпоча. Он сейчас очень в этом нуждается.
После тяжёлого ранения под Тигранакертом наш Вреж Шанпоч – этот циничный застольный шут, эта гроза врагов царя, его карающий меч – пребывал в безрадостном состоянии, и хотя здоровье шло на поправку и его жизни более ничто не угрожало, однако это уже был не тот Шанпоч.
Рана на месте глаза зажила, и вместо этого осталась страшная зияющая дыра. Вечно шутливый и задиристый, он превратился в замкнутого молчаливого человека. Память покинула его, и он с трудом узнавал окружающих. Шанпоч мог часами смотреть в одну точку и был абсолютно безразличен ко всему, происходящему вокруг.
Именно в таком состоянии я застал бывшего царского шута, когда вошёл к нему в покои.
– Вреж! Шанпоч! – по-дружески позвал я его.
Он не обратил на меня никакого внимания.
– Это же я Соломон! Посмотри на меня!
Вреж не повёл даже глазом.
Тут я вспомнил его любимую шутку с собачьим хвостом и, просунув руку между ног, задорно помахал.
– Смотри, смотри, сам собачий хвост к тебе пожаловал. Вспомни, как ты вилял им во дворце в Антиохии. Да проснись же ты, наконец, Шанпоч, этакий!
Вреж посмотрел на меня, и во взгляде его появилась маленькая искорка внимания. Затем он нахмурил лоб, и мне показалось, что он напрягает память. Усилие это не увенчалось успехом и он, почувствовав свою беспомощность, тихо заплакал.
Мне стало очень жаль его. Я подошёл поближе, обнял одноглазую голову и ласково заговорил:
– Не плачь, мой хороший, добрый друг. Ты поправишься. Непременно поправишься. Это ведь вопрос времени.
В глазах у Шанпоча появилась искорка надежды. Воодушевившись, я продолжил в том же духе:
– Помнишь, как мы с Мецном охотились в окрестностях Чёрной крепости и ты подстрелил рыжую лисицу, а хвост подложил ночью под ноги Меружана? Помнишь как он орал потом, а мы давились от смеха?
– Меружан? – вдруг раздался его тихий голос.
Я взглянул ему в лицо. Оно выражало радость озорного ребёнка.
– Молодец, Вреж, вспомнил! Ну конечно, это был Меружан! Ну и сконфузил же ты его в ту ночь.
Вдруг лицо Шанпоча исказилось в тревоге, и он произнёс:
– Меружан!
– Что такое? – насторожился я.
Шанпоч продолжал испуганно глядеть на меня.
– Он хочет погубить всех нас. Остерегайтесь его.
– Что ты такое говоришь Вреж? Ну, поссорились вы с ним в тот день. Ну и что. Потом ведь всё забылось и вы, как и прежде, остались друзьями.
– Остерегайтесь его, – были последние слова раненого, после чего он устало опустился на ложе и закрыл глаза.
«Это ведь ты, Меружан, привёл к нам Петрония» вспомнил я слова Шанпоча, сказанные перед роковым сражением.
Тогда я не придал им особого значения, а потом и вовсе подзабыл. Но теперь, когда разум Шанпоча обмелел, на поверхности проступило то, что волновало его всего сильней, – и это, конечно, было неспроста.