Тем временем туман полностью рассеялся, и выглянуло яркое солнце, которое высветило великолепную картину предгорий Арарата. Любуясь этим пейзажем, я и не заметил, что мои кони пошли почти шагом. Судя по всему, я достаточно удалился от Арташата. Дорога, построенная римлянами, вела меня всё дальше от столицы Армении, а вокруг не было ни души. Уныние охватило мною. Юношеский порыв и жажда мести, которыми я руководствовался совсем недавно, сменились на способность трезво мыслить и осознавать сложившуюся ситуацию. А положение моё становилось всё более тягостным. Крикс, за которым я с отчаянием погнался, опять не находил своего конкретного воплощения. Порой мне даже казалось что он плод моего воображения, и только события, которые произошли в Иерусалиме, и распятие Лии были неоспоримо доказывали, что этот одноглазый негодяй существует и остаётся безнаказанным. Оставалось одно – найти его. Однако с уходом легионов исчезала последняя возможность отмщения, и хотя я чувствовал угрызения совести оттого, что оставил царя, но жажда мести взяла верх, и я с силой стегнул по спинам коней.
Скоро дорога завела меня в каменистое ущелье с изрядно обмелевшей речкой. По-прежнему стояла тишина, которая изредка прерывалась птичьими голосами. В сознании промелькнули слова, сказанные Мецном про римские засады. Я невольно стал озираться по сторонам, однако ничего тревожного не заметил.
Вдруг я отчётливо услышал нарастающий и до боли знакомый ещё с той ночной облавы в Антиохии свист. В своё время Петроний мне рассказывал, что если стрела летит навстречу, то ещё есть слабая возможность увидеть и уклониться от неё, но если она подбирается сзади – нет никакого спасения. Увы, так оно и вышло! Только я успел про это вспомнить, как невыносимо страшная боль пронзила сзади моё правое плечо. Даже добротная кольчуга, одетая на меня оруженосцем царя, не спасла меня. Я почувствовал, что теряю от боли сознание. Ноги мои подкосились и я без чувств свалился на дно колесницы.
Я сплю и вижу дурной сон. Надо мною склонилось лицо Юлиана Петрония. Тот самый Петроний, которому я спас жизнь, который сбежал от парфян, а потом предал всех нас! Как смеет этот вероломный римлянин улыбаться мне!
О, Боги, это же не сон! Я лежу неподвижно в повозке, а надо мной действительно склонился Петроний.
– Хвала Юпитеру, ты ожил! – произнёс он радостно.
– Как долго я был без сознания? – спросил я.
– Сегодня уже шестой день, – улыбаясь, ответил Петроний.
– Неужели я шесть дней провёл в беспамятстве?
– Мы уже потеряли всякую надежду. Но ты, молодец, очнулся.
Петроний показал мою исковерканную кольчугу.
– Благодари своих Богов, Соломон. Если бы не эта кольчуга, тебя бы давно не было в живых.
Благодарить надо было царя Тиграна, который в последний момент одел на меня этот доспех.
Я пощупал тело – конечности были целы, лицо невредимо. Ныла грудь и плечо, там куда врезалась стрела легионера. Значит, я был ранен, вероятно, потерял много крови и лихорадил.
Ко мне подошёл какой-то человек и, проговорив что-то на латыни, поднёс к губам питьё. Я смекнул, что это лекарь, и, не раздумывая, выпил содержимое кубка, после чего мне стало заметно лучше.
– Ну и наделал ты делов, Соломон! – сказал Петроний и, заметив мой удивлённый взгляд, пояснил, – умудрился в повозке, увенчанной огромным понтийским гербом, попасть к нам в засаду.
Я начал смутно припоминать события, предшествовавшие моему ранению.
– Все думали, – что ты важная понтийская шишка, а на деле оказался моим лекарем-спасителем.
Последние слова Петроний произнёс подчёркнуто, с любовью. До меня стало доходить, что, хотя я и тяжело ранен, однако нахожусь в римском плену.
Испитая жидкость успокоила боль в груди, и я заснул.
Когда вновь проснулся – вовсю сияло солнце. Вокруг было много легионеров, в основном пеших. Лица у всех были серьёзные, но без признаков усталости и недовольства. Они вовсе не походили на солдат, которые в панике спасались бегством.
Я заметил, что повозок с немощными солдатами было много. Если учесть что крупного сражения под Арташатом так и не произошло, то, следовательно, это были не раненные в бою, а просто больные, и тут я вспомнил, как лазутчик Митридата докладывал про болотную лихорадку.
Мне впервые довелось рассмотреть легионеров вблизи. Первое, что бросилось в глаза – наглухо застёгнутые на подбородках блестящие шлемы с внушительными перьевыми гребнями. Издали это выглядело красиво, а вблизи перья делали легионера выше и крупнее, тем самым, оказывая своеобразное психологическое давление на врага. В левой руке они держали круглые щиты с выпуклым остриём посередине. Это остриё позволяло применять щит не только с целью обороны, но и как массивный предмет для нанесения увечий противнику. А вот щиты конников были прямоугольными и в походе в зачехлённом виде находились за спинами воинов.