Развешал оставшуюся рыбу над входом в пещеру, отнёс потроха на берег речки, где утром наследила выдра. Из камней и мокрого снега вылепил кулёму с дыркой в крыше, бросил в неё приманку. Оставляя на плоских валунах отпечатки подошв, Шилов спустился к широкой пойме, перегороженной огромными глыбами базальта. По этой природной плотине перебрался на другой берег, зеленеющий подростом кедрача. Чуть не из-под ног взлетела с громким плеском стая уток, жировавших на мелководье. Он сразу подумал, что можно растянуть сеть на месте утиной кормёжки.
У излучины реки Шилов обнаружил подмёрзшие раковины, выдавленные копытами изюбров. Суглинок под корневищами был выгрызен их зубами. "На солонцы приходят. Так... -- довольно потёр руки Шилов. -- Будем с мясом, начальник".
Слова эти относились к оперработнику колонии Уварову. Каждое утро, перед разводом на работы, майор напоминал заключенным, что бежать из этих мест - бесполезное занятие. Вокруг непроходимая тайга, и каждого беглеца непременно ждут гибель или арест. А теперь Уваров стал незримым собеседником Шилова, безгласным мерилом его успехов и неудач.
Шилов не заметил, как зимний закат, розовый и чистый, позолотил стены ущелья и быстро угас. На заснеженных уступах ещё играли отсветы красного солнца, нырнувшего за гряду сопок, но уже неслышно подступали синие тени. Небо, очерченное над головой вершинами скал, распахнулось в тёмную дрожащую высь.
Уже в потемках, вернувшись в пещеру Шилов опростал карманы, набитые орехами и ягодами шиповника, раздул угли тлеющего костра. Огонь быстро разгорелся, и в пещере стало так жарко, что впервые за время скитаний Шилов снял с себя телогрейку.
Утром, едва забрезжил рассвет, он подбросил дров в костёр, умылся снегом и съел рыбину, хорошо запекшуюся в горячей золе. А после завтрака занялся делом: повытаскивал камни и сучья из пещеры, устлал пол свежим лапником и листвой. Обломком слесарной пилы расщепил березовый чурбачок. Между плашек вставил в углубление черенок ножа и обмотал нитками. Сунув нож за голенище, отправился к реке.
Снег вокруг ледянки был истоптан. Усатый тёмно-бурый зверёк с мягкой нежной шёрсткой метался внутри ледянки. Глаза Шилова заблестели от ликования: "Будет мне тёплая шапка, начальник!"
Покончив со зверьком и распялив для просушки шкурку, Шилов заторопился к водопаду, где его поджидала сеть с запутавшейся в неё жирной кряквой.
У самой кромки воды Шилов приметил строчку парных следов соболя, привлечённого криком бьющейся в сети утки. И снова, как у ледянки, радостно засмеялся: "Ну, начальник! Не простые портяночки наматывать будем - соболиные!"
Через пару дней Шилов вытащил из ловушки отчаянно упиравшегося золотисто-чёрного красавца - соболя.
Всё сильней примораживало. Скоро речушка замёрзла, и лишь узкий ручей, образуя слоистые наледи и сосульки, журчал на местах прежде шумных водопадов.
Уронить нож в воду или сломать его было бы страшным несчастьем для Шилова. И потому, надёжно привязав его к руке, он неспешно и осторожно выдалбливал во льду лунки, с помощью длинного прута протаскивал через них сеть. Грузила ему заменяли камни, а поплавками служили сухие трубки дудника. Утрами Шилов кропотливо и долго, стараясь не порвать ячею, выпутывал пятнистых хариусов, серебристых ленков и верхоглядов. Расправлял на жердях сеть для просушки и, сложив в ледник рыбу, отправлялся в тайгу и редко возвращался в свое каменное убежище без добычи. Связки беличьих, колонковых, заячьих шкурок свисали со стен пещеры.
Если бы майор Уваров - воображаемый свидетель ежедневных хлопот Шилова - смог заглянуть в пещеру убежавшего зэка, он бы отметил большие перемены в его образе жизни. Висели гроздья калины, в ледовых чашах краснел лимонник. Под навесом из ветвей раскачивались на ветру копчёные тушки птиц. В дальнем углу пещеры белели берестяные туеса с орехами.
Обычной петлёй из брезентового ремня, выдернутого из брюк, Шилов поймал косулю, натоптавшую тропу в низкорослом осиннике. Мясо, чтобы не выветрилось, облил водой и заморозил, а из шкуры сшил тёплые обутки. Грубо слатанные, но просторные и мягкие, они всё же казались лучше истрёпанных кирзачей.
Так, в трудах и заботах о пище, об одежде и тёплом ночлеге, прошла зима. Летом Шилов по-прежнему охотился, ловил рыбу, а больше всего был занят заготовкой ягод.
На многие километры вокруг знал он теперь каждый распадок, каждый ключ, каждую сопку. Он был здесь хозяином, но всякий раз обходил владения тихо и настороженно, боясь наткнуться на людей. Но людских следов не было. Шилов возвращался к своему пристанищу, утомлённо присаживался к очагу, спокойно и задумчиво смотрел на огонь, перебирая в памяти прошлую жизнь. То ему вспоминался зайчонок, вскормленный им в детстве из бутылки, то отец, спьяну стегающий его ружейным ремнём за неудачный выстрел и зря испорченный патрон, то возникала из памяти, как наяву, "училка", подарившая ему под Новый год паровозик, то пахан, грозивший замочить Шилова за неподчинение ворам в законе.
