Неожиданно лес расступился, он оказался на опушке. Чуть дальше за низкорослыми деревьями виднелось что-то, подобное человеческому селению.
Относились строения, разместившиеся по обе стороны длинной и широкой единственной улицы, к деревне или к хутору, определить сразу Шелест не мог. Они находились от него в сотне метров, обрушились и теперь тлели с неукротимыми живчиками огня темно-малиновым жаром. Ярко горели два подворья: крайнее от околицы и то, что стояло посередине. И тишина! Тишина погоста…
Шелест долго оставался неподвижным, прислонившись плечом к стволу сосны. На востоке ширилась алая полоса зари.
Над головой Шелеста с тонкой ветки березы, свечой устремившейся вверх, откуда ни возьмись, большая сорока. Словно в насмешку над его нерешительностью, она тут же опустилась на землю и громко застрекотала. Затем, перелетев на сосну, под которой он стоял, нахально, прыгая с ветки на ветку, устроила шумный концерт, сзывая подруг.
Со стороны пожарища донесся истошный, тоскливый собачий вой.
Шелест шевельнулся и, прячась в густо проросшем по опушке кустарнике, короткими перебежками добрался до одного из сгоревших домов по левой стороне улицы. Около погреба с крышей из толстого слоя земли он вновь застыл, разбираясь в непонятной ему обстановке. Перебрался на правую сторону. Улица тянулась с северо-запада на юго-запад. От погреба с несгоревшим, но пустым, без хозяев дома, попал во двор двухэтажного, построенного буквой «Г», кирпичного здания, обнесенного со стороны улицы и по бокам подворья фигурной, из литых чугунных фракций, изгородью. То ли помещичья, то ли общественная усадьба… Распахнутые двери, с битыми стеклами, изрубленные чем-то тяжелым и острым оконные рамы… Возле собачьих будок — две убитые дворняжки… В доме — шесть женских и детских, залитых кровью трупов. Обдуманное, чудовищное разорение…
Шелест обошел несколько домов и дворов — то же самое: растелешенные трупы девчат, молодых женщин. И всюду — кровь, кровь… Словно подкрашенная ярко-красным пигментом патока, разлитая по полу, кроватям, подоконникам, забрызгавшая и стены.
Шелесту стало совсем плохо. Опасность подстерегала его со всех сторон. И еще увидел он в следующем доме при рассеянном утреннем свете лежащие на полу крест-накрест, залитые кровью два трупа. Шагнув в комнату, он испуганно отшатнулся назад, едва не упав на спину: под ногами оказался трупик годовалого ребенка с напрочь отсеченной головкой. Шелест вышел в сени и заметил валявшийся на некрашеном полу плотничий топор, на широкое лезвие которого густо налипли человеческие волосы, склеенные кровью. Пол был испятнан светло-вишневыми каплями.
Почувствовав какое-то странное недомогание, капитан выскочил из сеней и вошел в соседнюю избу. В первой же комнате с русской печью, на широкой лавке вдоль стены с окном, против которой стоял топорной работы обеденный стол, сейчас порушенный и представлявший собой крошево из деревянных обломков, со спутанными русыми волосами, покрывавшими их лица, лежали нагишом два юных девичьих тела.
Шелест вздрогнул. Его, видавшего виды, вдруг стошнило, рот наполнился жгучей и горькой рвотной массой. Он выскочил из дома через вынесенную жестким ударом раму, через зияющую пустоту оконного проема в сторону огорода, лежащего рядом с опушкой леса.
Утро уже наступило.
Вставало золотистое чистое солнце, слизывая росные капли. А Шелеста бил озноб, принуждая дрожать его сильное мускулистое тело.
Небольшая деревня в четыре десятка домов, в основном бревенчатых, крытых тесом либо красной черепицей, расположилась в красивой долине. Она была окружена сплошными лесными массивами, и только проселочная, идущая с северо-востока на юго-запад дорога, связывала ее с внешним миром.
Нервный спазм сжал сердце Шелеста, когда через открытые настежь металлические, сработанные искусным мастером кузнечного дела, ворота он вошел в кирпичное одноэтажное здание деревни. Нельзя было понять его недавних хозяев. То ли молитвенный дом, то ли женский монастырь… На фронтоне виднелась христианская символика…
Следы насилия, вандализма и уничтожения всего живого остались в небольших, некогда уютных, похожих на монашеские кельи, комнатах. Шелест смотрел на бесстыдно обнаженные, скорченные, оскверненные, лежащие внахлест друг на друге на полу, на развороченных кроватях, посиневшие девичьи тела и тихо, по-мужски, плакал.
