— Микола! — взревел поросячьим визгом Никон, не ожидавший щедрой сдачи в скулы.
Но и светловолосый, здоровый и быкоподобный Михайло, от резкого удара в солнечное сплетение, подогнув колени, рухнул на яркий ковер из трав и цветов солнечной лужайки. Не будь Опанаса… Этот, не теряя времени, резанул поверх головы Шелеста короткой автоматной очередью.
Микола, прозванный шизофреником, притоптывая левой ногой и схватившись руками за живот, хохотал.
— Если не хочешь говядиной оказаться, руки вытяни назад. Ну, так-то, коханый мой. Михайло! Возьми очурок. Свяжи резвому руки. Летун? Ну, что же, посмотрим, научим не только ползать, но и летать с петлей на шее. Никон! Обыщи! Да получше, чем баб хуторских щупал.
Шелест больше всего опасался, что вдруг разденут догола, обнаружат пистолет. Никон прощупал его комбинезон, гимнастерку, пошарил за спиной, в записных книжках полковника фон Гильфингера, а, в основном, на продуктах: консервах, колбасе, сыре и двух плитках шоколада.
— Откуда все это, милый? — улыбчиво поинтересовался Опанас, когда процедура обыска закончилась. — Немецкий хорошо знаешь? Проверим. Но не верю, что тебе в полет карту на немецком сунули. Карта-то штабная, секретная. Это ты что ж, в гостях уже побывал? Ну, да ладно, душа с тебя вон…
Повели, толкнув прикладом автомата в спину, к лесной, с подслеповатым окном, избушке. Микола, небольшого роста, с сивой шевелюрой путаных-перепутаных волос на голове, напоминавшей по форме продолговатую дыню, с лицом аскета, дурашливо промычал ему вслед:
— Прыгун, вертун, летун… Мэ-мэ-мггг… козел рогатый! — но не тронул и пальцем, только проводил его насмешливым взглядом пепельных глаз.
Ввели в избушку. В ней было темновато, пахло самогонкой и потом. Посередине стоял грубо сколоченный стол, две, такой же работы, табуретки.
— Летчик, говоришь? — повторил свой вопрос Опанас. — Верю! Не ты первый, не ты последний! Мы всех принимаем, но не все доходят до отчего дома. Все зависит от того, какую дорогу выбирает грешный… Планшет добрый! Карта, жратва. Где автомат добыл, стерва? Сапоги яловые, фабричные… Не расстраивайся по пустякам, сердяга, придет время — снимем…
— Вижу, с бандитами дело имею, — спокойно произнес Шелест. — Вы меня и связанным боитесь… — Кивнул головой на Никона: — Смотрите, друг-то ваш по ремеслу бандитскому слепцом станет. — Внушительный темно-фиолетовый синяк разрастался у правого глаза Никона. — Поводырем Миколу определите. — Он непринужденно рассмеялся: — То-то будет пара!
На желтоватом испитом лице Миколы заиграли желваки скул.
— Ну, ты — герой аховый! — с угрозой процедил Михайло. — Полегче на поворотах, сволочь! Мы — «лесные братья»! С немцами боремся. Живота своего не жалеем. Баб, детишек своих оставили, хозяйство… Козел вонючий!
— Где сбили? — показывая свои желтые от курева зубы, поинтересовался Опанас.
— А там! — показал Шелест поворотом головы на запад.
— Ну, ладно, коли там, — с усмешкой произнес Опанас. — А через Живичную, деревня так прозывается, случайно не проходил? Гуцулочка где-то наша пропала. Ушла с отрядом Демида и нет! Как в воду канула…
«Так вот как называлась сожженная и растоптанная бандитами деревня, — горячей волной пронеслись в голове Шелеста печальные воспоминания. — Живичная. Господи, красиво-то как! Гуцулочка…»
— Нет! Такая что-то не проходит в моей памяти.
— Так что именно не проходит в твоей памяти, летун? Деревня или гуцулочка? Темнишь ты что-то, парень. Ты шагал с той стороны, в которой и стоит та деревня…
— Гля, Опанас! Шнурок добрый, выдержит этого битюга, — прервал Опанаса Микола. — А какая береза, какой сук! Только благородным на ней и висеть… — По его тонким губам скатились капельки слюны.
— Да обожди ты, чумовой! — скривил толстые губы Опанас. — Ты же боишься мертвяков-то.
— Этого вначале ножичком пощекочу. — Микола вынул нож с длинным тонким лезвием, которым обычно колют свиней.
Тревога мягко стала обволакивать сознание капитана Шелеста. — Вначале ему казалось, что меры, принятые к нему, временного характера. Убедившись в том, что он действительно является советским летчиком и сбит фашистским истребителем, а теперь пробирается к линии фронта, возвратят все его вещи и скажут: «С Богом, летун». И, как знатоки здешних мест, укажут вероятное и безопасное направление. Святая наивность! После схватки на поляне надежда испарилась: бандиты оставались бандитами. Теперь же нужно то ли хитростью, то ли показной покорностью освободить от веревок руки. Зажав волю в кулак, Шелест придал своему лицу безразличие и некоторую, как бы зависимую от обстоятельств, покладистость.
