Тем временем автомашины с откинутыми задними бортами стали пустеть. Разноликие, разноязычные группы людей в каждой из них были, видимо, заранее распределены по каким-то признакам. Вооруженные в основном лопатами, они рассеялись по предварительно размеченным квадратам работ.
— Кого здесь только нет! — заметил Румянцев. — Поляки, чехи, словаки, венгры… Русские военнопленные выделены в особую группу и усиленно охраняются. Неужели всю эту массу заключенных в концлагеря людей привезли издалека. Непохоже. Фашисты на такую роскошь не пойдут. По соседству, видимо, есть лагеря смерти…
Подошло еще несколько автомашин с прицепами. На платформах стояли катки и прицепные грейдеры.
— Ну вот! Догадка наша подтвердилась. Вопросов больше нет, — довольный своими наблюдениями, сказал Черемушкин. — Гитлеровцы очень спешат. Видно, что поджимают сроки. И по всему похоже, что аэродром должен быть сдан в эксплуатацию ко времени нанесения удара по нашей обороне. А летное поле, должен сказать, имеет ряд преимуществ. Смотри! Подковообразное пространство, вплотную примыкающее к лесу, дает возможность обслуживающим звеньям надежно маскироваться по вогнутой линии опушки. Взлет, по всей видимости, будет происходить с юга на север… Исчезаем, Александр. Не будем испытывать лишний раз судьбу.
Они увидели веером расходящихся от автомашин эсэсовцев и рвущихся с поводков овчарок.
Румянцев достал из кармана пачку кременчугской махорки, хотел было присыпать место, на котором он лежал.
— Не стоит, — придержал лейтенант. — Видишь, поворачивают в сторону заключенных. Овчарки легли рядом с вожатыми. В глубь леса никто из эсэсовцев не пойдет. Пошли, Саша. Нам еще топать километра три.
Карта говорила правду. Не прошли и километра, как встретили на своем пути русло высохшей с пологими песчаными скатами реки. Оно густо поросло камышом. Всю эту массу как бы стягивал широкий пояс трехгранных стеблей осоки, кое-где в прогалинах между растениями виднелась светло-зеленая с желтизной ряска, неподвижно стывшая на застоявшейся дождевой воде. Разведчики сразу поняли, что русло речки непроходимо и волей-неволей нужно продвигаться по берегу.
Шли долго. Осень уже стояла на пороге. Ее неторопливая поступь отражалась в багряно-сиреневой окраске снулых, окрашенных первыми ночными холодами опавших листьев. Разведчиков мучила жажда, и когда, наткнувшись на долгожданный родник с чистой как слеза водой, досыта напились и наполнили фляги, все приободрились, словно окунулись в животворный источник.
Размалеванная сизо-серыми разводами кирпичная стена водокачки с мертвым зевом узкого окна на втором этаже появилась внезапно в конце широкой каштановой аллеи. Построенная, по-видимому, еще в прошлом веке, она представляла собой небольшое квадратное строение высотой около восьми метров. Нижний глухой этаж имел вход без дверей. Здесь на цементном полу, залитом машинным маслом и соляркой, высился фундамент для насосной установки с погнутыми, ржавыми анкерными болтами. На второй этаж вела металлическая, изъеденная ржавчиной лестница в девять маршей. Там было, видимо, то ли жилье, то ли канцелярия — довольно просторное помещение с четырьмя окнами по одному на каждую сторону. Сплошной железобетонный потолок покоился на мощных металлических балках, покрытых копотью. В комнате было сухо, но в воздухе отдавало запахом давней плесени и штукатурки.
Черемушкин, не теряя времени, коротко распорядился:
— Всем отдыхать. — Он посмотрел на часы. — Сейчас одиннадцать. Ровно в семнадцать — подъем. Проверим рацию и попробуем выйти в эфир. Раньше нам никак нельзя! Немцы сразу запеленгуют. А без отдыха долго не выдержим. После радиосеанса нужно немедленно уходить. Все понятно? Ласточкин! Разворачивай свою скатерть-самобранку. Перекусим — и спать. У меня все.
Это был какой-то дурной, полуобморочный, тяжелый сон, охвативший разведчиков. Лейтенант Черемушкин мог только сказать потом, что вставал, смотрел в окно, прислушивался и вновь укладывался на цементный пол, словно теряя сознание.
Коврова проснулась первой и скоро доложила командиру о готовности рации. Черемушкин промолчал, будто собираясь делать доклад, и сказал:
— Будем вести передачу на запасной волне и кодом для чрезвычайной обстановки. Начинайте!
Коврова включила рацию. Вспыхнул зеленый огонек настройки.
— «Тридцать один — шестнадцать»… «Тридцать один — шестнадцать»… Я — «Семнадцать — два»… Я — «Семнадцать-два»… Я — «Семнадцать — два»… Перехожу на прием…
Через несколько томительных долгих секунд в мрачной комнате водокачки из приемника рации вырвались приглушенные расстоянием слова:
— «Семнадцать — два»!.. Я — «Тридцать один — шестнадцать». Жду!
— Я — «Семнадцать — два», — взволнованно откликнулась Коврова и начала передавать текст, диктуемый лейтенантом: — Нахожусь в центре квадрата с индексом «Л». Армейская группа генерала Веллера наносит удар по нашей обороне на стыке с соседней дивизией генерала Шмелева… — И вдруг индикатор настройки замигал, наливаясь белым, раскаленным огнем.
