И вот в стихии этой нерешительности появились люди деятельные. Они предлагали разобраться со структурой долгов хозяйства, определить реальную балансовую стоимость того, что еще есть у колхоза, разработать конкретную программу возрождения хозяйства и т. д. В перспективе планировалось перерабатывать сельхозпродукцию и лесоматериалы здесь, на месте, и поставлять готовую продукцию на рынок (то есть фирме, у которой большая сеть магазинов).
Но многих колхозников привлекала не отдаленная перспектива, а ближайшее будущее – выплата зарплаты. Представители фирмы обещали привезти деньги для выплат, как только Игната изберут председателем.
Однако мужиков настораживал напор, решительность Игната и его соратников. Они знали, что хотели, в то время как сидящие в зале не знали, куда идти, что делать.
Некоторые откровенно жалели, что нет райкома, направляющей силы партии. Теперь нужно было думать самим, как жить.
Федор Степанович пытался разъяснить мужикам, что фирмачам нужны не молоко, не земля, а колхозный лес. Но председателя мало слушали. Все были заворожены речами Игната Валенкова. Теперь его уважительно называли Игнатом Петровичем.
Очередное февральское собрание приняло его в члены колхоза и ввело в правление. Однако вопрос об избрании нового председателя сняли с повестки дня, предложили не гнать лошадей, дать новым людям поработать в хозяйстве, в правлении, осмотреться, ознакомиться с делами.
Сразу после собрания по предложению Игната в кабинете председателя состоялось оперативное совещание. Речь шла о том, что нужно сейчас хозяйству (топливо, комбикорма, деньги). Игнат тут же созванивался с питерскими хозяевами и утрясал все вопросы. То есть фактически руководил совещанием.
Федор Степанович испытывал тяжелое горькое чувство человека, который снова теряет власть…
Настя несказанно обрадовалась скорому возвращению Алексея. Все в душе ее стало на свои места. Она важно ходила по квартире, придерживая обеими руками живот, словно опасаясь чего-то, и покорно останавливалась, когда того властно требовал Алексей, и улыбалась, счастливая, когда он, встав на колени, припадал ухом к ее животу, норовя наградить ее поцелуями да ласками.
– Вот он поддаст тебе! Не будешь лезть, куда не следует, – смеялась она и, приняв от него благодарные поцелуи, тотчас гнала его от себя, ибо чувствовала такое сильное возбуждение, что, казалось ей, разродится раньше времени.
– А может, дома родим, – пугала она его. – Захар вон у баб роды в бане принимал. И папочку твоего собственными ручками из чрева матери вынул. А ты, стало быть, боишься?
– Зачем же дома? – Он выглядел растерянным, решил, видимо, что Настя настроена серьезно. – Больница же рядом. Хорошая больница, Настя… Вот и Дарья говорит, чтобы ты не дурила – в больницу ехала, да загодя.
Каждый раз теперь, когда Алексей навещал Дарью, та справлялась, как чувствует себя Настя, по срокам вроде бы скоро уж…
– Беспокоится Дарьюшка. – Настя глубоко вздохнула. – Памятно ей, что с бабушкой моей сталось, с Пелагеей. И дед вот неслучайно, Лешенька, каждый день перед портретом ее, как перед иконой, стоит…
– И я тебе говорю, лучше все-таки в больнице…
– А я бы счастлива была, если бы ты рядышком был. Погладил бы, вот как теперь, – руки у тебя, Лешенька, ласковые, – и разродилась бы я с радостью. А в больнице-то не допустят тебя, и одной мне…
– Я рядом буду, – пытался успокоить он ее.
– Какой ты у меня пужливый. Да и сама я не решусь дома-то. Мне, Лешенька, умирать нельзя…
– Ну что ты, Настя!
– А ты думаешь, почему мамочка моя обо мне так беспокоится?
Лидия Ивановна бывала у них каждый день, просиживала с Настей часы, давала ей всяческие наставления.
– Потому, Лешенька, что много горьких минуточек пережила она. Желала, как и я, нарожать кучу детей, да не суждено ей было. – И поведала она ему, сколько у матушки ее было преждевременных родов и как тяжело она переживала эти страшные для нее дни. – Так что, Лешенька, мне надо жить и рожать, рожать… И слушаться мамочку.
– Правильно, – согласился Алексей. – Велела же она тебе меня близко к себе не подпускать, спать на разных кроватях…
– Ах, ты подслушивать! – Она любя колотила маленьким кулачком по его широкой груди.
Чувствовала Настя, что дохаживает, как она говорила, последние денечки. Мать категорически запретила ей ходить на репетиции в Дом культуры: в этом году Настя создала в Покрове театр и, несмотря на беременность, до самого последнего времени репетировала с самодеятельными артистами новую пьесу.
Алексей еще в более категоричной форме требовал, чтобы она сидела дома, а не прыгала по сцене.
В середине февраля Алексей увез Настю в роддом.
Эти несколько дней без Насти были для него мучительными. Он плохо спал, если вообще можно было назвать сном полузабытье, в которое он впадал. Плохо ел (иногда вообще не брал крохи в рот). Под высокие окна роддома приходил по несколько раз на день, чтобы хотя бы на минуту увидеть Настю.
