Он чувствовал с ужасом, как нарушился весь его порядок жизни. И только в то мгновение, когда он видел в окне роддома супругу свою, он ощущал, что вроде бы ничего не изменилось, что в жизни его все по-прежнему, что они, как и всегда, вместе. Он и она. Одна жизнь.
Но как только возвращался он от стен роддома в квартиру, ему становилось одиноко, неуютно. И сама квартира казалась огромной, как будто в ней в сто крат стало больше места и пустоты. Лишь несколько дней назад здесь везде была Настя.
Теперь только дед иногда выходил из своей комнаты, тяжело опираясь на трость, и сухо спрашивал:
– Ну, чего Настя-то? Не опросталась еще? – И, получив ответ, опять уходил к себе – смотреть в телеокошко, где шла очередная серия российского кино (о противостоянии президента и парламента).
На ум Алексею все чаще приходили теперь рассказы о судьбе Пелагеи, о преждевременных родах Лидии Ивановны, о которых поведала ему Настя. Он гнал от себя тяжелые мысли, старался убедить себя, что все будет хорошо, что не рухнет порядок его счастливой жизни. Этого не может быть! Этого не должно быть. И, чтобы утвердиться в мыслях своих, он снова бежал под роддомовские окна и, довольный, видел в окне счастливую Настю и множество других рожениц, появлявшихся, как казалось ему, во всех окнах сразу, когда он приходил (словно сговаривались они).
Настя потом рассказывала, что над ней все подсмеивались, а некоторые откровенно дивились: неужто муж так любит тебя?
Даже предлагали тайком провести Алексея в палату на ночь. Поселить его здесь, чтобы посмотрел он, как они, бедолаги, страдают тут.
А он молился только о том, чтобы Настя счастливо разрешилась и счастливый порядок жизни их восстановился. И приходил, и приходил под роддомовские окна. Один. С ее друзьями-артистами. С теткой Манефой. С Лидией Ивановной. Иногда он отправлялся к роддому с Федором Степановичем, с которым особенно близко сошелся в эти дни.
Ему казалось теперь, что он понимает этого человека, у которого вдруг, сразу, в один августовский день изменился весь порядок жизни. Изменился однажды и, как казалось всем, бесповоротно. Раз и навсегда. Алексей понимал, что и он стоит над пропастью, что если с Настей что-то случится (сама эта мысль для него была разрушительна), то и у него рухнет все. Потому что только Настя и есть вся его жизнь.
И какой же восторг испытал он, когда Настя родила ему мальчика Бореньку (так они решили назвать первенца еще задолго до рождения – в честь отца Алексея). Когда ему позвонили из роддома, он, не дослушав поздравлений, бросился стремглав из квартиры.
В несколько минут был он под знакомыми окнами и, задрав голову, крутил ею, высматривая Настю. И она появилась. Улыбчивая. Счастливая.
И он облегченно вздохнул. Счастье вернулось в его душу. Все восстановилось.
Настя, открыв форточку, бросила ему пакет, в котором он нашел записку с подробной Настенькиной инструкцией, что надлежало новоиспеченному папочке сделать (сходить туда-то, купить то-то и т. д., по пунктикам, с наименованием всех чепчиков и распашонок). И он тотчас побежал исполнять поручение.
Через несколько дней Настю с Боренькой выписали.
Счастливая мамочка всеми в доме распоряжалась, отвечала на телефонные звонки, которые раздавались поминутно… Алексею казалось, что все Покрово поголовно, весь мир знает теперь, что его Настя родила сына…
Отец и матушка Алексея не замедлили приехать. Привезли множество подарков и поздравлений от друзей и сокурсников Алексея. За праздничным столом, – когда гости уже разошлись и остались только Настя, Татьяна Владимировна и Алексей (сытый Боренька посапывал в кроватке, а Степан Егорович отдыхал в своей комнате), – Борис Ефимович сказал речь.
Это уже потому было удивительно для Алексея, что отец, по обыкновению, говорил редко и мало.
– Пусть у вас всегда будет дом, семья, земля. – Стакан, полный вина, дрожал в его руке: публичное выступление даже в узком кругу ему давалось непросто. – Ваш дом. Ваша семья. Ваша земля. И пусть у ваших детей всегда будете вы, мать и отец…
Настя и Алексей переглядывались. Татьяна Владимировна пыталась остановить мужа, но он не слушал ее.
– Чудно я говорю? Милые мои, а я ведь толком не помню ни тятеньки, ни матушки. Я помню только угор, с которого бегу! Пытаюсь догнать матушку – и не могу!
– Борис, пожалуйста… Тебе не надо больше пить, – умоляла Татьяна Владимировна, знавшая, что когда муж выпивал, то из молчаливого он превращался в слишком разговорчивого и говорил всегда об одном и том же – о пережитом в детстве.
