– А он у меня в кол всегда выигрывал. – И он засмеялся, незлобливо, по-доброму.
– А давайте мы его этим летом обыграем! – предложила Настя.
– А давай! – захохотал Борис. – Уж замякаем кол, так замякаем. До потемок секретарю его не вытащить.
Счастливая Настя, принимая (уже в который раз) благодарность от свекра за то, что первенца назвали его именем, тут же во всеуслышанье заявила, что второго сына они назовут Федором, чтобы, значит, было кому в кол в деревне играть…
Борис, обещавший Насте этим летом замякать в заднегорскую землю кол, приехал в Покрово с Татьяной Владимировной и Павлом накануне яичного Заговенья.
Чтобы не стеснять молодых, они поселились у тетки Манефы и тотчас включились в подготовку к празднику, который называли по-разному: День памяти, День деревни (чаще – последнее).
Главная распорядительница предстоящего торжества, Лидия Ивановна, уверена была, что в этом году праздник состоится.
Многие бывшие деревенские жители извещали ее, что приедут на родной угор.
Праздник должен был начаться в полдень – после службы в Покровской церкви.
Подготовка к празднику шла полным ходом. Лидия Ивановна всем находила дело: мужикам (Борису, Павлу, Алексею, брату Илье) велела ехать в Заднегорье и вырубить в земле у кедра круглую яму для катания яиц, изготовить столы, скамейки и сцену для выступлений. Технику – грузовую машину, автобус и стройматериалы – доску, гвозди и прочее выделил Федор Степанович. Женщинам (тетке Манефе, Татьяне Владимировне, Нюре и ее дочерям) советовала посмотреть дома клеенки или скатерти, чтобы накрыть столы, подобрать кой-какую посуду. Наварить пива.
Настя, понимая, насколько важное это дело – собрать деревню, не могла усидеть дома: готовила со своими артистами концертную программу и везде таскала за собой Борика, который всех радовал и удивлял.
Настя рассказывала всем, что удивлять народ он начал еще в роддоме, когда, едва появившись на свет, тут же открыл свои большие черные глаза и во все стороны крутил ими, словно соображал, куда это он попал.
Настя думала, что когда дети рожаются, то ревут как резаные, то ли от ужаса процедуры, то ли от контакта с тем неуютным миром, в который вдруг попадают. Ее же Борик соображал!
Так вот, удивив однажды, он продолжал удивлять люд мирской. Не нервничал, не плакал, напротив, легко шел ко всем на руки и все с любопытством рассматривал.
Первое время Лидия Ивановна бранилась на нее, Алексей ворчал, но, наконец, все решили, что с Настей, пожалуй, ничего не свести, тем более что и Борику, казалось, нравилась такая жизнь.
Он то мирно спал в коляске, то, проснувшись, настойчиво просил у мамочки есть, а насытившись, всех и все разглядывал и улыбался.
Так что он был чуть ли не главным участником подготовки праздника.
Рано утром в яичное Заговенье некоторые бывшие заднегорцы, прежде чем ехать в деревню, пришли в церковь до начала службы, чтобы исповедаться и получить благословение у отца Михаила.
С девяти часов началась служба.
Лидия Ивановна, Настя и ее самодеятельные артисты пели в хоре. Алексей, слушая дивное их пение, держал на руках Бориса, удивленно рассматривавшего все вокруг.
И мягкий, умиротворенный голос отца Михаила, и звуки торжественного пения, улетающие под высокие своды, создавали в Алексее то молитвенное состояние, при котором казалось, что на свете царит только радость, счастье, что никто и нигде не совершает пакостей и злодеяний…
Справа и слева от себя он видел только просветленные, одухотворенные лица и чувствовал, что стоит в храме, полном добра и света. Некоторые прихожане бесшумно проходили вперед и ставили свечи в золотые подсвечники перед святыми иконами.
И отец его, к удивлению и радости Алексея, постояв какое-то время в толпе молящихся, тоже стал продвигаться вперед с целым пучком свечей в руке.
Шел он нерешительно, осторожно, словно боялся задеть молящихся: сделает шаг, другой, постоит, посмотрит, послушает и снова шагнет, словно каждый шаг ему давался с трудом.
Но вот он остановился перед большой иконой Святой Троицы. Долго смотрел на нее, прежде чем ставить свечи на огромный подсвечник.
Он ставил одну свечку за другой, пока не осталось в подсвечнике пустых мест.
Молил ли о чем, просил или прощал – не знал Алексей. Он видел только, как долго стоял отец перед святой иконой и как ярко горели перед ним свечи, поставленные им.
В одиннадцать часов, когда служба закончилась, Настя с Алексеем и Лидией Ивановной вышли из храма.
У деревянной оградки они увидели старушку, которая, как и другие, выйдя из церкви, крестилась и кланялась святому храму. Бросались в глаза ее ослепительно белые волосы, что выбились из-под платка.
Настя спросила мать о старушке, что так усердно молилась. Лидия Ивановна отвечала, что это Василиса, дочь отца Никодима. Они подошли к ней. Поздоровались.
