– Ну-ко давай ты меня не величай, – говорила старушка Лидии Ивановне (она узнала ее), – а то видишь, какое у меня отчество-то, и не выговоришь. Да и ни к чему нам величанья эти. А это кто – не дочка ли твоя? Да когда же ты вырасти-то успела? А выладилась-то – дерутся, поди, парни-то из-за тебя?
– Да все уж! Хватит, подрались. – И Лидия Ивановна представила Алексея, мужа выладившейся дочки, и сказала, чей он сын.
– Эвон как! – не без удивленья сказала старушка, глядя то на Алексея, то на смущавшуюся Настю. – А у вас уж и парничок? – И еще раз подивилась она, узнав, в честь кого парничка назвали. – Вот она, жись! Эвон как поворачивается…
Лидия Ивановна приглашала выходящих из церкви заднегорцев в автобус, что стоял на небольшой площади перед церковью. Настя с Алексеем задержались: они расспрашивали Василису, помнит ли она, какой церковь раньше была.
– Да как не помню, Настя. Что ты! Вот здесь, – она оперлась на оградку, – не деревянная стояла ограда – кованая, а по ту сторону коновязь устраивалась. На конях же ездили, не на машинах, как теперь. Приехал в село – привязал коня и в церковь пошел, на ярмарку, по другим делам. Народ-от раньше в деревнях жил, на земле. В Покрове только церковь была, волостное правление, торговые ряды, дома купцов, священников. И все, пожалуй. И наш дом вот там стоял… – Она показала в сторону площади, где стоял автобус и толпился народ. – Давно уж нет его. Так вот, Настенька… Это при новой власти все сюда жить съехались…
– Ну да, всем районом в одном селе, – усмехнулся Алексей, вспомнив, как говорил об этом однажды отец.
– Да дикоту какую-то придумали – согнали всех в одно место…
Они пошли вдоль церкви (от автобуса их уж звали).
– А здесь был парадный вход в церковный двор, – рассказывала Василиса, остановившись у большой старой березы (некоторые ветки ее засохли). – Красивая была арка, с двухстворчатыми воротами. По ту и другую сторону от арки – калитки. Все потом сломали. При новой-то власти арки стали у колхозных контор ставить. – Она оглядела пустынный теперь церковный двор (здесь стояло лишь несколько поленниц дров). – Я ведь помню, Настенька, какое здесь было кладбище, – именитых людей волости здесь хоронили, церковнослужителей, купцов. Какие красивые были памятники, дорогие – из серого гранита.
А один очень уж большой – купцу… Запамятовала фамилью, Собашников, по-моему. Он стоял сразу за калиткой, слева от парадного входа. – Она подняла голову. – Вот и колокольни нет! А какой звон был у Покровской церкви, Настя! Это мне тебе словами не передать. Это слышать надо было. Звон-от говорил о богатстве прихода: жертвовали люди для колокола, и делался он из дорогого металла… Самый-то большой, басовый, весил, поди, пудов триста. В центре площадки висел. А колокол-баритон – в южном боковом окне, что смотрело в сторону реки. И звонарь управлял ими с помощью доски. К языку колокола привязывалась веревка. Звонарь стоял на доске, а в его руке – веревки для управления другими колоколами. Были там колокола-альты, дисконты… Если мне память не изменяет, шестнадцать колоколов. Когда нужно было, звонарь нажимал на доску, и баритон подавал свой голос…
– Откуда вы все это знаете? – удивился Алексей, внимательно слушавший Василису.
– Так ведь я дочка священника. Правда, много лет я об том и говорить боялась. – Она тяжело вздохнула и опять подняла глаза к небу, словно пыталась увидеть колокольню в белых облаках причудливой формы, что висели сейчас над крышей церкви. – Я ведь еще сама звонила в эти колокола…
– Да вы что!
Настю радовал искренний восторг Алексея.
– Так ведь в пасхальную неделю всем позволялось… И звонаря я помню, Фирсом звали… – Она повернулась к Насте. – А вы славно поете. Слушала я вас и вспоминала нашего дьякона. Николаем Николаевичем его звали. Как он пел! Я бы дорого дала теперь только за то, чтобы постоять в нашей церкви и послушать Николая Николаевича…
Теперь же Василиса уже за то благодарила Бога, что церковь начали восстанавливать, отреставрировали нижний этаж, где и проходили богослужения.
Борис отказался ехать автобусом. Он привык возвращаться на родной угор не окружной машинной дорогой, а полем, лесом, через Портомой, – той до боли знакомой ему дорогой, по которой в былые времена ездили на конях. Он всегда шел на родину пешком.
От куста к кусту. Возвращался. И сегодня он не хотел изменять привычке. И каково же было его удивление, когда он, выйдя из села на берег реки, увидел празднично одетых людей на деревянном мосту, на дороге, что вела к Заднегорью.
Он бросился догонять их. Пересек реку, миновал поле, луг. Прислониху с единственным домом. Свернул в лес на малоезженую дорогу.
